Охотясь на злодея - Рина Кент

— Не обращайте внимания на Юлиана, — управляющий, стоящий в дверях, пытается сгладить ситуацию извиняющимся тоном. — Он… — он колеблется, его лицо краснеет, прежде чем он продолжает: — Неважно. Ему почему-то нравится бросать вызов логике и гравитации.

— Почему-то, — эхом отзываюсь я, не думая о том, почему именно.

— Тебе стоит пойти переодеться, прежде чем мы встретимся с нью-йоркскими детишками, — говорит Сай Юлиану.

Тот оглядывает себя – грязь, кровь, пятна черного пороха на пальцах – и ухмыляется.

— Я выгляжу вполне себе презентабельно.

Звук, который я издаю, не совсем даже можно назвать смехом. Скорее фырканьем с оттенком отвращения. Оно разносится по воздуху настолько громко, что и Сайрус, и охранники поднимают свои головы.

Голова Юлиана поднимается последней.

Он смотрит на меня снизу вверх, а я смотрю на него с балкона, выпрямившись, потому что меня учили всегда с самого начала показывать себя самым сильным.

Самым доминирующим.

Губы Юлиана изгибаются в кривой ухмылке, как будто он заинтригован. Возможно, вся эта ситуация его даже забавляет.

И чем же, интересно?

Он не отводит взгляд, и я смотрю прямо в его жуткие глаза. Один светло-голубой, а другой темно-карий, как капля океана посреди леса. Примесь грязи на льду.

Это тревожит.

И почему-то… немного притягивает. Я никогда раньше не видел такого дисбаланса.

Конечно же, именно кто-то вроде него должен быть парадоксом эпических масштабов. Я достаточно изучил информации о Юлиане Димитриеве и прекрасно осведомлен, что он больше напоминает человеческую развалину во всех смыслах этого слова.

Он бежит к коттеджу на полной скорости, и я жду, как он войдет внутрь, поэтому собираюсь уходить, чтобы заставить его таскаться за мной в поисках хоть грамма моего внимания.

Потому что именно так и будет в этом летнем лагере. Мне плевать, что он на год старше меня; доминировать в этих отношениях буду я.

Вместо того чтобы войти внутрь, Юлиан хватается за деревянные колонны, используя их для равновесия, а затем прыгает и цепляется за перила балкона, подтягиваясь с впечатляющей силой и запрыгивая прямо в мое личное пространство.

Мне приходится сделать шаг назад, чтобы он не врезался в меня и не испачкал мою идеально чистую одежду всей этой грязью.

К моему огорчению, вблизи этот грязный дикарь оказывается немного выше меня, но сложены мы примерно одинаково, хотя плечи у него шире. Его лицо менее угловатое, чем мое, более квадратное и очерченное.

От него пахнет мускусом, настоящим лесом и сосной. К его коже и волосам прилипли листья, один упрямо застрял за ухом.

Он протягивает руку – ту самую, что покрыта грязью, засохшей кровью и многочисленными ссадинами.

Я смотрю на нее, но не пытаюсь пожать ее в ответ.

— А! Извини, — он вытирает ладонь о свои такие же грязные джинсы, яростно потирая ее туда-сюда, прежде чем снова протянуть мне.

На этот раз я лезу в карман и бросаю ему в руку носовой платок.

— Я не прикасаюсь к грязи.

Если моя колкость и задела его, он этого не показал. Все еще улыбается, демонстрируя пугающе открытое выражение лица, не пытаясь контролировать свою мимику или прятать эмоции.

Наверняка его учили контролировать свою реакцию.

Хотя, похоже, ему абсолютно наплевать на традиционные правила.

Юлиан комкает платок в кулаке, проводя испачканным грязью пальцем по вышитым в углу инициалам.

В.К.М.

Теперь я жалею, что дал ему свой носовой платок.

— Вон Кириллович Морозов, — он смотрит на меня, читая расшифровку инициалов, затем поднимает платок и сморкается в него.

Моя челюсть сжимаются, но я пытаюсь сохранять спокойствие и не позволять его выходкам выводить меня из себя. Хотя мой глаз и дергается, когда он вытирает им кровь в уголке губ.

— Меня зовут Юлиан. Отец сказал, что мы с тобой должны поладить, — говорит он на идеальном русском.

Когда я ничего не отвечаю, в основном просто пялясь на свой испорченный платок, он щелкает перед моим лицом пальцами.

— А! Предпочитаешь говорить на английском? Слышал, нью-йоркские детишки почти не знают русского.

— Я настолько хорошо знаю русский, что без проблем смогу назвать тебя бродячей собакой, — говорю я по-русски.

— Бешеным волком? — спрашивает он по-английски.

— Собакой.

— Волком. Ты сказал volk, а не pyos.

— Я сказал собака.

— Хм. Как знаешь.

Его ухмылка стала шире, растягивая щеки, когда он наклоняет голову, чтобы рассмотреть меня поближе.

— У тебя слышится небольшой акцент, когда ты говоришь по-русски.

— Нет у меня акцента.

— Значит, твой язык предпочитает волков?

— Я верно все сказал еще с самого начала. Не моя проблема, что у тебя проблемы со слухом.

Он просто продолжает улыбаться как идиот.

Огонь расцветает в центре моей груди и напрягает мышцы.

— Кстати, — он подходит ближе, и поскольку я отказываюсь уступать этому вредителю хоть сантиметр пространства, теперь мы стоим нос к носу.

От него пахнет сигаретами. Мерзость.

Головная боль начинает пульсировать в затылке из-за общения с ним.

Все в этом ублюдке заставляет мой глаз дергаться.

— Давай драться! — кричит он, подпрыгивая на месте, как гиперактивный малыш.

Я отвлекаюсь на прядь темно-каштановых волос, которую ветер задул ему в глаз.

Голубой глаз.

Прядь влажная, как и все его волосы, падающие длинными, беспорядочными локонами на затылок и чуть выше плеч, как будто он окунул голову в ведро с водой.

Он сдувает ее, его глаза блестят, ухмылка становится шире, когда он переминается с ноги на ногу, словно работающий на холостых оборотах двигатель, готовый сорваться с места.

— Что скажешь? — он подпрыгивает и бьет воздух кулаком. — Это «да», верно? Верно же?

Я просто смотрю на него и молчу.

— Да ладно тебе! Мы должны выяснить, кто из нас здесь альфа-самец. Или волк. Понял, о чем я, да?

Он сгибается пополам, хватаясь за живот и смеясь над своей собственной до ужаса плоской шуткой.

— Нет, спасибо, — я поворачиваюсь к двери, замечая, что старика-наставника там уже нет, а значит он бросил меня наедине с этим дикарем.

Юлиан прыгает передо мной, широко расставив руки и преграждая мне путь.

— Но как тогда мы узнаем, кто из нас главный?

— Я одолею тебя на настоящей тренировке, а не в этом абсурде.

— Не рискуешь со мной драться, да? Потому что знаешь, что я выпотрошу