Порочный принц - Лили Сен-Жермен

маленькие голодные вампиры, которые высасывают из меня все мои силы и храбрость. Я резко вскакиваю глубокой ночью, когда единственный источник света — это горящие на моем прикроватном столике красные цифры, показывающие, сколько еще часов до того, как снова станет светло, — самое темное время суток, когда единственное, о чем я могу думать, это как предотвратить катастрофу, которая вот-вот постигнет мою судьбу.

Я жду, пока дверь захлопнется, а затем поворачиваюсь к отцу и выдыхаю.

— Господи, мать твою, Иисусе, можешь дать мне знать, когда в следующий раз мой преследователь устроит мне засаду?

— Эйвери! — резко говорит мой отец.

Он отворачивается от окна и обращается ко мне, у него в руках уже стакан с виски.

— С Днем рождения, дорогая доченька, — говорю я глупым голосом, изображая его. — Спасибо тебе, папочка! Я так рада, что в мой День рождения меня выставят напоказ всему Сан-Франциско, как заказанную по почте невесту! Как мило, что ты об этом помнишь.

Я плюхаюсь в кресло напротив большого папиного стола из красного дерева, того самого, который я заменю на гладкий из стекла и металла, когда настанет мое время переехать в этот кабинет и спровадить папу на покой в какую-нибудь далекую экзотическую страну. Из-за всей этой его старомодной мебели помещение кажется душным и тесным, и это при том, что его кабинет занимает половину верхнего этажа «Капулетти Корпорейшн».

— Что он вообще здесь делал?

Отец опускает глаза. Меня охватывает паника.

— Папа?

Я в недоумении вскидываю голову, когда он лезет в карман и, достав красную коробочку от Cartier, кладет ее на стол, будто бомбу.

Я хватаю ее, молясь только что обруганному мною Господу, чтобы там было ожерелье или серьги, да все, что угодно, только не…

Обручальное кольцо. Торчащий из коробочки бриллиант до неприличия огромен. Огранка «Принцесса», по меньшей мере в пять каратов, таким при желании можно запросто выбить кому-нибудь глаз.

— Что ты сделал? — бормочу я, не отрывая взгляда от бриллианта.

— Эйвери...

— Что ты СДЕЛАЛ?! — кричу я и, захлопнув коробку, швыряю ее в окно.

Стекло толстое, пуленепробиваемое, и никак не реагирует на мой ничтожный бросок.

— Говори потише, — шипит отец. — Ради бога, Эйвери, возьми себя в руки. Не смей все портить.

— Мы же договорились еще на один год.

— Все меняется.

— Папа, — решительно говорю я. — А как же Уилл?

— Это не значит, что ты не можешь встречаться с Уиллом, — небрежно говорит он. — Ты можешь любить одного мужчину и быть замужем за другим. Это деловая сделка, Эйвери. У тебя и твоих детей все равно будет все, чего пожелает сердце.

Я сдерживаю рыдание.

— Я не хочу иметь детей от Джошуа Грейсона, — резко заявляю я. — Дети должны рождаться по любви, а не в результате обязательств.

— Вы с сестрой родились в результате обязательств, — говорит он. — И мы с твоей матерью все равно вас любили.

— А как насчет моего брата? — спрашиваю я. — Он тоже родился в результате обязательств? Или ты, наконец, полюбил маму после пятнадцати лет совместной жизни?

Я вспоминаю младшего брата, уютно лежащего на сгибе маминой руки, когда семья проходила мимо ее открытого гроба. Как я потянулась, чтобы коснуться щеки ребенка, хотя по дороге в похоронное бюро мне запретили это делать. Каким он был холодным, мертворожденный сын Огастаса Капулетти, долгожданный наследник мужского пола, умерший в ту бесконечную ночь при родах и забравший с собой мою мать.

В темных глазах моего отца вспыхивают искры гнева.

— Не говори плохо о мертвых.

Пауза.

— Я очень любил твою маму.

Когда отец сердится, из комнаты со свистом испаряется весь воздух. Я пытаюсь вдохнуть пустыми легкими, и комната начинает вращаться. Я почти чувствую вину за то, что подняла тему мамы и ребенка, на рождение которого уговорил ее мой отец. Но потом я вспоминаю о том, что несмотря на мои протесты и свои обещания дать мне больше времени, он выдает меня замуж за того, кто предложил самую высокую цену, и едва забрезжившее чувство вины мгновенно исчезает.

Сердце начинает биться быстрее. Одежда вдруг становится слишком тесной, со всех сторон давят стены комнаты. Зрение сужается. Ладони делаются влажными от пота. И, несмотря на все это, я остро осознаю, что Джош, скорее всего, подслушивает снаружи.

— Дыши, — рявкает отец.

Когда у меня случаются панические атаки, папа называет меня капризной и избалованной. Я стараюсь делать все возможное, чтобы в его присутствии этого не происходило. И вообще в присутствии кого бы то ни было.

— Я этого не хочу, — выдыхаю я.

— Ну, мы не всегда получаем то, что хотим, — категорично отвечает он, обходит свой стол, а затем прислоняется к краю и, скрестив руки на груди, смотрит на то, как я учащенно глотаю воздух.

Двери кабинета с шипением открываются. Я испуганно вздрагиваю, потирая лицо. Как будто это не могло стать еще более унизительным, Джош вернулся в офис, чтобы... что? Поднять бесцеремонно брошенное мною кольцо и надеть его мне на палец?

— Что я пропустил? — нарушает напряженную тишину беззаботный мужской голос.

Выпрямившись, я постепенно успокаиваюсь, и паника меня покидает.

— Дядя Энцо, — говорю я.

Я вижу, как младший брат моего отца замечает на полу коробку от Cartier, хмурится и, наклонившись, поднимает ее. Он подбрасывает коробочку в воздух, как бейсбольный мяч, ловит и затем бросает в меня. Я протягиваю руки, чтобы поймать её, но она тут же попадает мне прямо в лицо.

— От этого может остаться синяк, — огрызаюсь я, швырнув коробочку на стол.

Улыбнувшись, Энцо разводит руками.

— Сегодня День рождения моей любимой племянницы, — говорит он, протягивая мне ладонь. Я качаю головой, отказываясь отвечать ему тем же.

— Что не так? — спрашивает Энцо, переключив внимание на коробочку от Cartier. — Этот мелкий негодяй купил тебе слишком маленькое кольцо?

Он открывает коробочку и, поморгав, присвистывает.

— Иисус, Мария и Иосиф. Не показывай это своей тете Элизе. Когда она увидит этот камень, ее стошнит от зависти.

Я скрещиваю руки на груди, стервозно улыбаясь.

— Пусть забирает его себе.

Энцо вздыхает.

— Тебе лучше ввести меня в курс дела, Оги.

Энцо — единственный, кому мой отец позволяет называть его Оги. Все остальные зовут его полным именем Огастас.

— Да, Оги, — добавляю я, и мой голос напоминает жидкую кислоту. — Тебе лучше ввести Энцо в курс дела.

Папа сердито смотрит на меня, обращаясь к своему младшему брату.

— Эйвери злится, что я решил поднять тему помолвки.

— А-а, — кивает Энцо. — Это.

— Просто скажи, почему, — настаиваю я. — Почему это должен быть он?

Я указываю большим пальцем на дверь