Порочный принц - Лили Сен-Жермен

— Скажи, почему это не может быть тот мужчина, в которого я действительно влюблена?

— Милая...

— Не надо со мной сюсюкать, — перебиваю я. — Я делала все, что ты говорил. Я даже не смотрела на парня, если он не соответствовал установленным тобой критериям. У семьи Уилла есть деньги, их уважают, они здоровы...

— Отец Уилла — чертов голливудский киногерой! — вскрикивает папа, для пущего эффекта ударив кулаком по столу. — Ты не выйдешь замуж за его сына и не выставишь на посмешище фамилию Капулетти. Может, мы и в Калифорнии, моя дорогая доченька, но это не гребаное реалити-шоу.

Я просто таращусь на него.

Отец уже встал и меряет шагами вытертый ковер у себя за столом.

— Он прав, — говорит мой дядя. — Хьюитты — это в высшей степени рискованно.

— Ты заставил меня поверить, что у Уилла есть перспективы, — возражаю я. — Ты не собирался даже рассматривать его, как возможный вариант, так ведь?

Их лица говорят сами за себя.

— Уилл не знаменитость. Он не дает интервью. Он даже не живет в Голливуде! Помните? Он ушел от своей семьи и освободился от родительской опеки для того, чтобы быть ближе ко мне.

Молчание.

— Ты мне солгал, гребаный ублюдок.

Папа качает головой, так сильно сжав свой стакан, что надеюсь, он разобьется вдребезги.

— Чего ты хочешь, Эйвери? — рявкает он. — Технологическую схему? Список плюсов и минусов? Гребаную диаграмму Венна?

— Это бы очень не помешало, — отвечаю я. — В смысле, если ты сможешь уделить пять минут, чтобы объяснить свой выбор того, как будет разворачиваться моя жизнь, я вся внимание. И перестань, блядь, на меня ругаться.

— Пять минут, — бормочет он. — Мы объясняли тебе это почти десять лет, Эйвери. Господи Иисусе, сегодня день твоей инаугурации.

— У меня не будет от него детей, — протестую я. — У меня вообще не будет детей.

— Нет проблем, — говорит отец.

— Нет проблем? — эхом отзываюсь я.

Я смотрю на своего дядю, который избегает моего взгляда.

— Что вы сделали, извлекли мои яйцеклетки? — наполовину шутя, говорю я.

Они оба молчат.

— Срань господня.

У меня сводит живот. Я чувствую себя так, словно меня ударило током. Я в полном шоке. И судорожно вспоминаю, когда это могло произойти.

— После удаления аппендицита, — выдыхаю я. — После смерти Аделины.

— С другой стороны, у тебя по-прежнему отличный аппендикс, — вставляет Энцо. — Мы просто подумали, что лучше сохранить единственный шанс на продолжение рода на случай, если...

— На случай, если я тоже утоплюсь?

Я вспоминаю свою сестру, плавающую лицом вниз в нашем бассейне, ее волосы разметались по воде, создав вокруг нее темный ореол. Когда я наткнулась на ее труп, она была мертва уже несколько часов.

— Если хочешь, можем прибегнуть к суррогатному материнству, — говорит Энцо, проигнорировав упоминание о моей умершей сестре — той, которая должна была взять это все на себя. — Эмбрионы уже заморожены и готовы к использованию. Все мы знаем, как важна для тебя карьера.

Мой отец бросает на него многозначительный взгляд. Я чувствую, как на глаза наворачиваются жгучие слезы, и прикладываю руку к животу. Они не просто забрали у меня яйцеклетки. Они создали из них эмбрионы?

— Это еще что за херня?! — допытываюсь я.

— Ты должен был ей сказать, — коротко говорит Энцо.

В ответ мой отец разводит руками.

— Где? — спрашиваю я. У меня кружится голова. — Когда? И кто отец?

Энцо смотрит на меня как на идиотку, но потом я замечаю, как в его глазах что-то вспыхивает. Чувство вины.

— Ты что, вообще ничего не слушала?

Он поворачивается к моему отцу, нахмурив брови.

— Я же просил тебя ей сказать, — бормочет он, и его голос слегка дрожит от сожаления. Такое ощущение, что это его предали.

Энцо снова переводит взгляд на меня.

— Сперма Джошуа Грейсона. Твои яйцеклетки. Тринадцать эмбрионов, которые будут богаче греха, став твоими детьми.

У меня так сильно перехватывает дыхание, что чуть ли не выворачивает.

— Тринадцать?

Энцо выглядит растерянным.

— Разумеется, тебе не обязательно использовать их все.

— Или вообще сколько-то из них, — огрызаюсь я.

— Вы оба, заткнитесь, — говорит мой отец. — Эйвери, мы поговорим об этом, когда придет время. Ты еще даже не помолвлена.

— Папочка, — перебиваю я.

— Ты уже не в том возрасте, чтобы употреблять это слово, — говорит он, и все следы отцовской заботы исчезают, сменившись раздражением.

Я свирепею.

— Да пошел ты, — резко бросаю я. — К чему весь этот гемор с яйцеклетками, а? Черт возьми, ты мог избавить себя от лишних хлопот и вручить меня Джошуа прямо на похоронах Аделины. Пусть бы он трахнул твою шестнадцатилетнюю дочь на заднем дворе церкви и обрюхатил ее, пока ты хоронишь ее сестру? Или, может, тебе стоило просто запереть меня в комнате и дать ему оплодотворять меня, как гребаное животное. В смысле, ну, реально, какая, нахер, разница, Оги?

Отец бьет меня ладонью по щеке еще до того, как я успеваю заметить его движение. Одна сторона моего лица адски жжет, но боль меня не беспокоит. Она придает мне сил. Я буду делать то, что мне велят, но это не значит, что я не превращу это в сущий ад для всех причастных.

Энцо быстро встает между нами, жестом приказывая моему отцу отойти. Как всегда, неравнодушный дядя проводит костяшками пальцев по моей скуле, его прикосновение кажется прохладным, несмотря на то, что мои щеки покраснели от ярости.

— Сейчас не время, Эйвери, — бормочет он, в молчаливом предупреждении поднимая брови и глядя на меня сверху вниз.

Энцо так смотрит на меня, что все мои эмоции выплескиваются наружу. Между нами всегда так было. Пока папа работал и горевал в своем кабинете после кончины остальных членов нашей семьи, именно Энцо стал моим родителем.

— В этом-то и проблема, Энцо, — с горечью говорю я, отталкивая его. — Время вышло.

Папа доливает себе виски. Энцо вскидывает руку, показывая, чтобы тот налил и ему. Я закипаю, бросая гневные взгляды на мужчин, только что вынесших мне смертный приговор.

Не успевает Энцо взять из протянутой руки моего отца виски, как я выхватываю его и залпом вливаю себе в глотку. Он обжигает. Мне это нравится. Я роняю стакан к своим ногам, и он безобидно приземляется на толстый ковер, затем повторяю то же самое с полным стаканом моего отца. Ожог еще больше. Еще больше тепла разливается по моим венам, наполняя мои беспокойные конечности. Однако второй стакан я не роняю. А замахиваюсь и изо всех сил бросаю его в окно, едва не задев