Почему ты молчала? - Анна Шнайдер

пути болтали об общих знакомых. Говорил в основном Яков — я, проработавшая с ним четыре года, была рада узнать, как поживают люди, вместе с которыми я когда-то делала книги. Новостей оказалось много — пара человек уволилась, кое-кто ушёл в декрет, некоторых повысили — короче говоря, нам было кого обсудить и без разговоров о себе. С особым удовольствием мы перемыли косточки моему бывшему начальнику, который и назначил Якова руководителем направления отечественной фантастики, — тот был тем ещё самодуром. Разговаривать он не умел в принципе — только орать. Поэтому я и не выдержала, а Нестеров как-то справлялся. Всегда справлялся, не обращая внимания на вечные крики по поводу и без — они до него будто не долетали. Или отскакивали, как мячик от стенки.

Кафе, в которое мы в тот день пришли, изнутри напоминало сладкий домик ведьмы из сказки про Гензель и Гретель. Стены были похожи на розовый зефир, обклеенный маршмеллоу и конфетами, светильники под потолком казались пучками сахарной разноцветной ваты, столы были стилизованы под покрытые глазурью пряники. На каждом столике посередине красовались белые фонарики со стеклянными окошками, внутри мягко светились электрические свечи. В общем, уютно, хоть и подобный интерьер больше подходил для свидания или посиделок с детьми, чем для обычной встречи бывших коллег.

— А у вас точно есть нормальная еда? — громким шёпотом, округлив глаза, поинтересовался Яков у официантки, и я, не удержавшись, фыркнула. Молодец Нестеров! Я бы постеснялась спросить, а ведь у меня подобные мысли в голове тоже мелькали. Вдруг мы пришли туда, где подают только сладости? Вон какой интерьер сахарный.

— Точно! — ворчливо, но с вежливой улыбкой ответила молодая девушка. Она и сама была под стать интерьеру — в розовом платье с белым передником официантка напоминала зефирину. — В меню много всего, не только сладости.

— Ну слава богу, — вздохнул Яков и сделал вид, будто вытирает со лба несуществующий пот. Я не выдержала и прыснула, будто глупая девчонка, и он кинул на меня лукавый, искрящийся взгляд.

Когда Яша так смотрел на меня, я всегда чувствовала приятное тепло в груди. Не сомневаюсь, что нечто подобное ощущали многие женщины — всё-таки мой бывший коллега был на диво харизматичен. Его глубокие карие глаза, в которых порой, будто в тёмном янтаре, вспыхивали яркие солнечные искорки, не могли оставить равнодушной ни одну женщину. Но дело было не только в глазах, конечно, — ещё Яков был довольно-таки высок и статен, с отличной фигурой и широкими плечами. Волосы у него были тёмные и немного разной длины — возле висков с той и другой стороны почти бритые полосы, а дальше уже обычная короткая стрижка. Смотрелось интересно и очень ему шло.

А ещё Яков все четыре года, что я с ним работала, проносил густую бороду, из-за чего я иногда дразнила его гномом, а порой и вовсе — Гимли, сыном Глоина, — Нестеров, когда слышал это, всегда начинал хохотать и совсем не обижался. А один раз ответил, что он не просто гном, а гном-переросток, великан среди гномов, особо приближённый к королю — и тут расхохоталась уже я, помня о том, что Яков приходится генеральному директору «Гутенберга» троюродным племянником и изначально его устроили, что называется, по блату. О чём, кстати, была в курсе только я — сей факт Нестеров больше никому не рассказывал, а мне доверил, заявив, что я не проболтаюсь.

Мы сели за столик, и я сразу охнула — диван подо мной оказался мягким, будто облако, и я провалилась в него, как муха в кисель. Но я ещё ничего — не настолько я большая, — а вот Яше пришлось туго. Он забарахтался, зашевелил руками, сминая диван — будто тесто месил, — и пробурчал, поглядев на официантку строгим взглядом недовольного клиента:

— Это месть за вопрос про нормальную еду, что ли?

Я засмеялась, а девушка, порозовев и слившись цветом со своим платьем, пробормотала:

— Прошу прощения, я не подумала! Если хотите, я вас посажу в другую зону, где сиденья потвёрже. Это релакс-зона, для семей с детьми…

— Да уж, семьям с детьми нужен релакс, согласен, — фыркнул Яков и всё же смог выпрямиться, а после и встать. — Хотя мой сын способен довести меня до подобного желеобразного состояния и без участия всяких сомнительных диванчиков.

Я вновь захихикала, а Яков, подмигнув, подал мне руку, помогая подняться. Мы пошли за официанткой, только теперь в дальний конец помещения, где нас усадили на другие диванчики — тоже мягкие, но не настолько. Затем девушка положила перед нашими носами меню и карту напитков, сказала, что придёт через пять минут, и удалилась.

А я, открыв меню, спросила — точнее, даже брякнула — то, что давно хотела узнать:

— Слушай, а почему ты сейчас не с женой и сыном? Тридцать первое декабря всё-таки…

Я на мгновение подняла глаза от меню — и замерла, заметив, как Яков разом помрачнел, даже цвет его радужки будто превратился из карего в чёрный.

4

Полина

Я сразу поняла: что-то случилось. Было невозможно не понять, я же не идиотка, да и за четыре года совместной работы с Яковом — пусть мы только сидели рядом, а занимались разными книгами — я достаточно изучила коллегу. Яшу было трудно вывести из себя, даже в самых сложных случаях он сохранял хладнокровие и благодушие. Меня особенно восхищало то, как он умел разговаривать с истеричными людьми — а среди авторов попадаются и такие. Хотя любого человека можно довести до истерики, особенно если гонорары задерживать. Редакторы тут ни при чём, но бухгалтерия вне зоны досягаемости, потому орут на тех, до кого можно дотянуться.

В общем, в подобном настроении я Нестерова не видела никогда. Всякое бывало, но чтобы на его лицо будто туча набежала после вопроса про жену и сына — нет, такое впервые.

— Не хочешь — не рассказывай, поговорим о чём-нибудь другом, — быстро произнесла я и, потянувшись, легко погладила лежавшую на столе руку Якова. Он тут же развернул мою ладонь и на секунду переплёл наши пальцы, поблагодарив меня за эту поддержку, а затем отпустил мою руку.

— По правде говоря, я не знаю, чего хочу, — усмехнулся Яша. И такую усмешку я тоже у него ни разу не видела — столько в ней было горечи и какой-то… безысходности, что ли.