Пышка против, или Душнилам вход воспрещен! - Юлия Обручева

Продюсер бледнеет, судорожно сглатывает, но упрямо таращится в ответ.

Сейчас он до боли напоминает чихуахуа, который из последних сил пытается доминировать над кавказской овчаркой.

Я набираю в грудь побольше воздуха, чтобы выдать новую порцию проклятий, но тут Тимур делает шаг вперед. Слава воинственно вскакивает со своего крутящегося кресла.

Я оказываюсь ровно между ними — разъяренная фея в розовых тапочках на тропе войны.

— Так вот, я не закончила! — звонко начинаю я.

Но Арбатов просто отодвигает меня в сторону. Буквально.

Одной широкой ладонью он берет меня за плечо моего любимого безразмерного свитера и переставляет влево, как торшер, который мешает проходу.

— Постой в сторонке, Соня, тут взрослые разговаривают, — бросает он, даже не глядя в мою сторону.

Я возмущенно хватаю ртом воздух. Меня! Задвинули в угол! Во время моей собственной, законно начатой истерики!

— Ты мне обещал, Слава, — цедит Тимур сквозь зубы, нависая над продюсером. — Ты клялся своим дипломом журфака, что это будет просто гостевой визит. Посидеть, поулыбаться, сказать пару слов про пользу контрастного душа. Ты не предупреждал, что мне придется стать соучастником в секте свидетелей майонеза и пропагандировать ожирение!

— А ты обещал держать себя в руках! — огрызается Слава, пальцем тыча в грудь Тимура. Палец упирается в литую грудную мышцу и как-то жалко гнется. — Я просил добавить огонька, а не устраивать курс молодого бойца! Ты зачем женщину приседать заставил, ирод?! У нас генеральный спонсор — сеть кофеен с пончиками!

— Твой спонсор финансирует эпидемию диабета! — рычит Арбатов, наступая на Славу.

— Мой спонсор финансирует твою зарплату! — вопит Слава, пятясь к пульту звукорежиссера и отбиваясь от наступающего качка папкой со сценарием. — И если генеральный сказал, что ты в ссылке, значит, ты сидишь в студии, улыбаешься и радуешься углеводам! Или пойдешь комментировать шахматные турниры в дом престарелых!

— Да я лучше буду комментировать, как растет трава на стадионе, чем слушать, как вы тут хором поклоняетесь эклерам! — гремит Тимур.

Я стою прижатая к стене, хлопаю накрашенными ресницами и перевожу взгляд с одного орущего мужика на другого. Моя ярость как-то незаметно сменяется полнейшим ошеломлением.

Эй, алло! Это вообще-то мой скандал! Верните мне микрофон!

— Эй! — я пытаюсь вклиниться между ними, размахивая руками. — Вообще-то я тут главная потерпевшая!

— Соня, не мешай! — рявкают они на меня в один голос, даже не поворачивая голов, и продолжают сверлить друг друга испепеляющими взглядами.

Поняв, что в этом тестостероновом поединке я окончательно переведена в статус торшера, я мстительно фыркаю, разворачиваюсь на своих пушистых розовых тапочках и гордо покидаю поле боя.

Пусть сами разбираются, кто из них главнее, громче и кто кому испортил спонсорский контракт!

Дома меня встречает запах жареных котлет и мама.

Мама — женщина старой закалки, для которой мои радиоэфиры и рейтинги — это забавное хобби, а настоящий жизненный успех измеряется исключительно наличием штампа в паспорте.

Она окидывает меня критическим взглядом, стряхивает с моего безразмерного свитера невидимую пылинку (или остатки утренней сахарной пудры) и трагически вздыхает, словно я только что объявила об уходе в монастырь.

Я покорно бреду на кухню и сажусь за стол. Мама торжественно водружает передо мной тарелку с пюре и переходит к своей любимой программе нотаций, которая неизменно включает в себя три главных тезиса:

Хроническое одиночество: «Сонечка, ну когда ты уже найдешь себе пару? Все нормальные мужчины уже борщи домашние едят, а ты все ждешь принца. Принцы, доченька, на твое радио не дозваниваются!»

Бессмысленный трудоголизм: «Зря ты все время пропадаешь на этой своей работе. Выкладываешься там, нервы тратишь. Микрофон тебя на старости лет в пледик не укутает и чай с малиной не заварит!»

Неблагодарная аудитория: «Вот уйдешь ты оттуда, и эти твои слушательницы мигом тебя забудут! Переключатся на какую-нибудь другую девочку с бархатным голосом, а ты останешься у разбитого корыта. Без эфира и без мужа!»

— Главное для женщины — это счастье в личной жизни, — назидательно резюмирует мама, грозя мне в воздухе лопаткой для жарки. — Семья, Соня! Надежное мужское плечо рядом! А не вот эти твои... слушательницы.

Внутри меня все мгновенно закипает.

Моя внутренняя богиня бодипозитива бьется в истерике.

Мне до дрожи хочется закричать, что одно такое надежное мужское плечо размером с платяной шкаф сегодня утром уже довело мою бедную слушательницу до слез и приседаний в прямом эфире!

Мне хочется высказать, что моя работа — это важно, и что я не собираюсь превращать свою жизнь в зал ожидания для мифического жениха.

Но я смотрю на мамино взволнованное лицо, на ее передник в цветочек, и вся моя ярость сдувается, как проколотый воздушный шарик.

Мама ведь искренне желает мне добра, просто на своем, специфическом языке.

— Да, мамочка. Конечно, мамочка, — кротко киваю я, вонзая вилку в беззащитную котлету с такой яростью, словно это бицепс Арбатова. — Ты абсолютно права. Для женщины это самое главное. Прямо после завтрака сяду у окна и начну ждать мужа.

Мама, не уловив сарказма, удовлетворенно кивает и отворачивается к плите. А я молча и свирепо жую мясо, мысленно представляя, как завтра утром устрою Арбатову такую «полную гармонию», что он сам со слезами на глазах запросится обратно в свои спортивные новости.

Глава 5

Я толкаю стеклянную дверь студии с грацией спецназовца, идущего на штурм.

Только вместо автомата Калашникова у меня в руках огромная, перевязанная вызывающе-розовой лентой коробка из самой дорогой кондитерской города.

Сегодня на мне нет привычного безразмерного свитера.

Я в облегающем платье глубокого винного цвета и на каблуках. Если уж воевать с тестостероновым диктатором, то во всеоружии.

Я ступаю по коридору, и стук моих шпилек звучит как барабанный бой.

В аппаратной уже сидит Слава.

Увидев меня, он давится утренним кофе и инстинктивно вжимается в кресло.

Мой взгляд не сулит ничего хорошего ни ему, ни спонсорским контрактам, ни радиовещанию в целом.

Я лучезарно, одними зубами, улыбаюсь нашему продюсеру через стекло и захожу в студию.

До эфира десять минут. Время тактической подготовки.

Сначала я достаю из сумочки флакон интерьерного парфюма «Сахарная вата и бурбонская ваниль» и щедро, от души, распыляю его вокруг гостевого кресла.

Воздух мгновенно становится густым и липким. Кажется, от одного вдоха в этой зоне можно заработать кариес.

Затем я развязываю ленту на коробке.

О-о-о, да.

Внутри, на кружевной салфетке, покоится абсолютное, концентрированное углеводное зло.

Дюжина эклеров с тройным шоколадным кремом, политых сверху карамелью и щедро посыпанных сахарной пудрой.

Каждый из них размером с