Пышка против, или Душнилам вход воспрещен! - Юлия Обручева

Я аккуратно расставляю эклеры на тарелочке и выдвигаю ее ровно на середину стола. На линию огня.

Наконец, я кладу перед собой распечатку сегодняшнего сценария.

Я переписывала его половину ночи.

Тема эфира выделена жирным шрифтом: «Кубики на прессе как признак глубокой эмоциональной травмы и скрытого невроза. Учимся жалеть фитнес-зависимых».

Я поправляю микрофон, делаю глубокий вдох и жду.

Дверь открывается ровно за две минуты до старта.

Арбатов вваливается в студию, на ходу допивая что-то мерзко-зеленое из спортивного шейкера. Он в черной обтягивающей футболке, бодр, свеж и до тошноты энергичен.

Но стоит ему сделать шаг внутрь, как он замирает. Его ноздри хищно раздуваются.

Он втягивает перенасыщенный ванилью воздух и инстинктивно морщится, словно в студию пустили веселящий газ.

Затем его взгляд падает на меня. На мое платье. На мои каблуки.

И, наконец, на баррикаду из эклеров между нашими микрофонами.

— Доброе утро, Тимурчик, — воркую я голосом, в котором столько патоки, что в ней можно утопить небольшого слона.

Я опираюсь локтями на стол и подпираю подбородок руками.

— Как спалось? Суставы не ломят от избытка белка?

Арбатов медленно, очень медленно ставит свой шейкер на стол. Его глаза сужаются, оценивая диспозицию. Он смотрит на тему эфира в моей распечатке, и я вижу, как на его идеальной, высеченной из камня челюсти начинает дергаться желвак.

— Ты решила взять меня измором, фея-крестная? — хрипло спрашивает он, опускаясь в кресло.

Облако ванили тут же окутывает его со всех сторон. Он брезгливо отодвигает от себя тарелку с эклерами.

— Я решила проявить заботу о коллеге, — я хлопаю ресницами и пододвигаю эклеры обратно. — У тебя явно дефицит радости в организме. Сегодня, Тимур, мы будем лечить твою травмированную спортзалом психику. И ты мне в этом поможешь.

За стеклом загорается красная табличка «В ЭФИРЕ».

Я нажимаю кнопку и, не сводя торжествующего взгляда с потемневших глаз Арбатова, произношу в микрофон:

— Доброе утро, мои прекрасные! С вами радио «Ритм», программа «Полная гармония» и я, ваша Соня! Сегодня у нас особенное утро. Сегодня мы поговорим о тех, кому нужна наша помощь. О тех, кто прячет свою ранимую душу за горой мышц и боится съесть пирожное из-за страха потерять контроль над своей жизнью... Правда, Тимур?

Тимур наклоняется к микрофону, его лицо находится в опасной близости от моего, а голос звучит как низкий рокот закипающего двигателя.

— Правда, Соня. Только сегодня мы еще поговорим о том, как сахарная зависимость провоцирует галлюцинации и заставляет людей надевать вечерние платья в восемь утра. Доброе утро, страна. В эфире Арбатов. И мы начинаем сеанс экзорцизма.

Воздух в студии можно резать ножом и намазывать на те самые эклеры, что лежат между нами.

Мой интерьерный парфюм сошелся в смертельной схватке с его ледяным, сбивающим с ног одеколоном.

За звуконепроницаемым стеклом Слава уже даже не пытается пить водичку — он просто сидит, обхватив голову руками, и, кажется, молится богам радиовещания.

— Видите ли, девочки, — сладко мурлычу я в микрофон, не сводя победного взгляда с Арбатова. — Когда взрослый мужчина добровольно истязает себя железом шесть дней в неделю, а седьмой проводит в обнимку с контейнерами из вареной брокколи... Это крик о помощи. Тимур, расскажи нашим слушательницам, кто тебя обидел в детстве? Какая психологическая травма заставляет тебя так панически бояться мягкости и... — я выразительно поглаживаю пальцем глазурь на эклере, — сладости жизни?

Арбатов не вздрагивает. Он медленно отодвигает от себя свой зеленый шейкер. Его губы растягиваются в хищной, абсолютно недоброй усмешке.

— Моя главная травма, Соня, — его низкий, рокочущий баритон заполняет эфир, — это наблюдать, как ты виртуозно подменяешь понятие банальная лень красивым словом бодипозитив. Но давай поговорим о твоем диагнозе, дорогая коллега.

Он плавно подается вперед, опираясь мощными предплечьями на стол.

— Платье цвета бордо. Облегающее. И десятисантиметровые шпильки. В восемь утра. На радио, где тебя никто не видит, — он чеканит каждое слово, и в его глазах пляшут дьявольские искорки. — Кого мы пытаемся соблазнить, Соня? Или мы так отчаянно компенсируем тот факт, что принц на белом коне заблудился, и приходится заедать одиночество... — он кивает на тарелку, — вот этим кондитерским мусором, убеждая всю страну, что это и есть счастье?

Удар ниже пояса!

Вчерашние мамины слова бьют рикошетом прямо в сердце.

Мои щеки вспыхивают так ярко, что, наверное, сливаются по цвету с платьем. Я вцепляюсь руками в край стола.

— Мое платье, Арбатов, — шиплю я прямо в микрофон, забыв про свой фирменный бархатный тон, — это проявление внутренней свободы! Праздник, который всегда со мной! В отличие от тебя, запертого в унылой тюрьме из куриных грудок! Твой шейкер, — я брезгливо тычу наманикюренным пальцем в его зеленую жижу, — это слезы твоей внутренней радости, которую ты безжалостно перемолол в блендере вместе со шпинатом! Ты вообще помнишь, каково это — улыбаться просто так, а не потому, что просушил пресс к лету?!

— Я улыбаюсь каждый раз, когда вижу, что мой пульс восстанавливается за минуту, Соня! — парирует он, еще сильнее наклоняясь ко мне. Нас разделяет жалкий десяток сантиметров и гора эклеров. — А вот твоя «внутренняя свобода» почему-то нуждается в допинге каждые полчаса. Знаешь, что такое настоящая свобода? Это когда еда не управляет твоим настроением. Когда тебе не нужно затыкать душевную пустоту заварным кремом!

— Ах так?!

Я решительно хватаю тарелку с эклерами и с громким стуком придвигаю ее вплотную к его микрофону. Сахарная пудра взмывает в воздух белым облачком.

— Докажи свою свободу, Арбатов! — бросаю я вызов, глядя ему прямо в глаза.

Моя грудь тяжело вздымается.

— Съешь его. Один укус. Или великий и ужасный спортивный гуру боится выйти из своей зоны комфорта? Боишься, что твои кубики на прессе мгновенно расплавятся?

В студии повисает звенящая тишина. Слышно только наше тяжелое дыхание. Тимур переводит потемневший взгляд с эклера на мои пылающие от азарта глаза.

За стеклом Слава внезапно перестает хвататься за сердце, подпрыгивает в кресле и начинает лихорадочно бить кулаками по воздуху, показывая двумя большими пальцами: «Огонь! Жгите дальше!» Кажется, наши рейтинги в эту секунду пробивают стратосферу.

Тимур медленно, очень медленно протягивает руку к тарелке. Его крупные пальцы зависают над самым пышным эклером.

— Я не веду переговоры с пищевыми террористами, Соня, — низко, почти интимно произносит он в микрофон. — Тем более с теми, кто так отчаянно нуждается... в спасении.

Глава 6

Соня

Тимур берет эклер.

Его крупные, мозолистые от штанги пальцы сжимают хрупкое заварное тесто с пугающей нежностью. В студии так