Опасный ритуал или (не) случайный призыв демона - Демьяна Нур

комом из стекловаты в груди. Но потом он снова звал помочь, снова садился рядом, снова говорил "ты же умница", и весь этот лед внутри мгновенно таял.

Я оправдывала его: —Он же не может при всех показывать, что мы близки. Еще начнут сплетничать. Он меня бережет.

Бред, полный бред, но я верила в него фанатично.

Перелом наступил перед последней сессией.

Мы просидели над билетами до закрытия библиотеки. Было поздно, мы вышли вместе. На улице шел дождь.

— Спасибо тебе огромное, — сказал он, останавливаясь под козырьком. Его лицо в свете фонаря было нереально красивым. — Я бы без тебя, наверное, вылетел.

— Не вылетел бы, — пробормотала я, пряча лицо под ворот толстовки. Не только от дождя.

Он помолчал, смотря на дождь.

Потом взглянул на меня.

— Знаешь, Яна… ты действительно особенная.

Мое сердце остановилось. Вот оно. Сейчас. Сейчас он…

— Ни у кого больше нет такой преданности, — продолжил он. Его слова повисли в воздухе.

Не "ты мне нравишься". Не "давай как‑нибудь…".

Преданности.

Как у собаки. Полезное качество.

— Арсений, я...

— Всё, беги, замерзнешь, — он не дал договорить. Легко потрепал меня по плечу, как товарища по команде. — Удачи на зачетах. Ты уж там постарайся за нас двоих.

И он развернулся и ушел, подняв воротник кожаной куртки.

Я смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в серой пелене дождя.

Чай, который он мне когда‑то покупал, оказался горьким. До тошноты.

В ту ночь я не спала. Лежала и смотрела в потолок, а в голове крутилась одна и та же мысль, набитая, как гвоздями, словами тех самых "завистливых гадюк": Бесплатная рабсила и лёгкая нажива .

И самое пиздатое было в том, что даже сейчас, сквозь эту боль и унижение, я все еще ждала его сообщения.

Все еще надеялась, что он позовет помочь с чем‑нибудь после сессии. Потому что даже такая крошечная, унизительная доля его внимания была для меня наркотиком.

А ломка, страшнее любого позора.

√4

Сессию он, конечно, закрыл.

Блестяще.

Моя заслуга в его четверках и пятерках была так же очевидна, как мое полное исчезновение из его поля зрения после последнего экзамена.

Сначала я ждала неделю.

Потом вторую.

Универ опустел на каникулы, а в моей голове стояла оглушительная тишина. Ни звонка, ни сообщения. Ни одного случайного " привет " в общем чате. Полный вакуум.

Я изобретала оправдания: отдыхает, с семьей уехал, связь плохая.

Пока однажды не увидела его сторис. Он был в баре с теми самыми "пацанами". На столе пиво, вокруг смех. И на переднем плане рука какой-то девушки с маникюром, лежащая на его плече.

Подпись: За успешно пережитый ад. Спасибо всем, кто был рядом.

Меня вырвало.

Буквально.

Я стояла, согнувшись над унитазом, и понимала, что рядом-это не я.

Я была инструментом. А инструменты после использования убирают в ящик. Или выбрасывают.

Но ломка, штука упрямая.

Она заглушала гордость.

В первый день нового семестра, увидев его в коридоре загорелого, посвежевшего, невероятно красивого, я совершила роковую ошибку. Не смогла пройти мимо.

Он стоял у аудитории, окруженный своей бандой, громко смеялся над чьей-то шуткой. Я подошла.

На шаг. На два.

Толпа как бы расступилась, увидев мое лицо. Воцарилась напряженная тишина.

— Арсений, — голос мой предательски задрожал. — Привет. Как каникулы?

Он медленно повернул голову. Взгляд его скользнул по мне, сверху вниз, без малейшей искры узнавания. Как по стулу или столу.

— Нормально, — буркнул он и начал разворачиваться обратно к друзьям.

Это было хуше пощечины.

Я почувствовала, как горит все лицо. Но что-то внутри, какая-то издыхающая, истерзанная надежда, заставила меня сделать еще один шаг.

— Арсений, мы могли бы как-нибудь… поговорить? — выдавила я. Где-то сбоку уже слышался приглушенный хихик. Я знала, кто это. Дашка и Лена. Они стояли в сторонке, как зрители в первом ряду.

Он наконец-то повернулся ко мне полностью. Но в его глазах не было ни тепла, ни даже привычной снисходительной дружелюбности. Была холодная, откровенная досада. Как на назойливую муху.

— О чем? — спросил он без интонации.

— Ну, о прошлом семестре. Мы же много времени провели вместе. В библиотеке.

Тут уже захихикали не только девчонки, но и пара его дружков. Арсений усмехнулся. Коротко, беззвучно.

— В библиотеке, — повторил он, как будто пробуя это слово на вкус. — Яна, давай не будем. Ты же умная девочка. Ну, сидели, учились. Что тут такого?

Что тут такого?

Вся моя боль, все ночи, вся моя идиотская вера, и это "что тут такого?"

— Я просто думала… — начала я, и голос окончательно сломался.

— Думала? — он перебил меня, и его голос стал громче, резче, нарочито четким, чтобы слышали все вокруг. — А вот это и есть твоя проблема, Яночка. Ты слишком много думаешь. И, главное, не о том.

Он сделал шаг ко мне, и я невольно отступила.

— Кем ты себя возомнила, пока я с тобой из жалости пару раз домашку делал? — слова падали, как камни, каждый- точный удар. — Что я, такой, на тебя, такую, запал? Да ты охренела, что ли?

Кто-то в толпе сдержанно фыркнул. У меня в глазах поплыло.

— Я… я не...

— Не "я", — он говорил теперь отточенно, жестоко, наслаждаясь своей ролью перед публикой. — Ты мне помогала с матаном, потому что у тебя, кроме конспектов и интегралов в жизни нихрена нет. А я тебе спасибо сказал. Всё. Точка. А ты разнылась, моль липкая. Страшненькая, серая моль, которая думает, что ей за помощь по учебе положена какая-то любовь.

Слово страшненькая, он выговорил с особой, сладковатой гадостью. Воздух вырвался из моих легких. Я стояла, чувствуя, как под взглядами десятка людей я растворяюсь, превращаюсь в жалкое, мокрое пятно позора.

— Арсений, как можно так… — попыталась вступиться какая-то девушка с его потока, но он тут же парировал:

— А что? Правду говорить не запретишь. Человек должен знать свое место. Ее место в читалке, с книжками. А не в голове у нормальных людей.

Он посмотрел на меня в последний раз. Взгляд был пустым, как у вытертого стекла. — И давай без этих подходов на будущее. Надоело. Надоели твои грустные глазки и надежды. Ясненько?

Я не смогла издать ни звука. Просто кивнула, чувствуя, как