Опасный ритуал или (не) случайный призыв демона - Демьяна Нур

—Пойдемте, бля, воздуха здесь мало, — и они гурьбой двинулись прочь, оставив меня одну в центре коридора.

Тишина после их ухода была оглушительной. Потом послышались шарканье ног, шепот. Я подняла голову и встретилась взглядом с Дашей. Она уже не смеялась. Она смотрела на меня с каким-то странным, почти медицинским интересом, как на пациента после тяжелой, но прогнозируемой операции. Ее взгляд говорил четче любых слов: "Мы же предупреждали, дура".

Я собрала остатки воли, повернулась и пошла. Куда угодно. Лишь бы прочь. Ноги подкашивались, в ушах стоял звон, а в голове, снова и снова, как заевшая пластинка, крутилось его " страшненькая, серая моль".

В туалете на первом этаже я заперлась в кабинке и, прижав кулаки ко рту, просто тряслась.

Не от рыданий. Тело отказалось их производить. От ломки. От жестокой, абсолютной, окончательной ломки. Наркотик под названием Арсений был выброшен в помойку самим дилером, при всем честном народе. И теперь моему организму, отравленному месяцами иллюзий, предстояло существовать в новой, ужасающей реальности, где я была не спасительницей, не особенной.

А просто страшненькой, серой молью. На которую даже жалости не осталось.

√5

Первое, что я сделала, добравшись до своей берлоги, скинула рюкзак так, что он с грохотом ударился о стену.

Потом рванула в ванную и вцепилась в раковину, чтобы не рухнуть на пол. А потом подняла голову и впилась взглядом в своё отражение.

Страшненькая, серая моль

Арсений был абсолютно, на все сто, точен.

Я вглядывалась, выискивая хоть что-то, за что можно было бы зацепиться. Хоть крупицу вранья в его словах. И не находила.

Волосы. Цвета… да, именно что мышиного помета. Не светло-русые, не пепельные. А тусклые, безжизненные, висящие без объема и блеска. Как старая пакля.

Глаза. Какие-то пожухшие, болотные. Не изумрудные, не морские. Просто зелёные, как застоявшаяся лужа в парке поздней осенью. И за ними пустота. Полная, безоговорочная. Ни огонька, ни мысли, ни даже нормальной боли. Просто выгоревшая территория.

Очки. Эти дурацкие, дешёвые очки в тонкой оправе, которые я носила с первого курса. Они не делали меня умной. Они делали меня невидимой. Или, что хуже, смешной.

Умник-очкарик, карикатура из девяностых.

И одежда.

Боже, эта одежда.

Растянутая серая толстовка, потертые джинсы. Одежда-функция, одежда-камуфляж. Надеть и раствориться.

На что я, сука, рассчитывала?

Что он, принц на белом коне, разглядит под этим мешком с картошкой душу гения и тело богини? Да он даже тела-то не видел. Видел рюкзак, конспекты и услужливые руки, выводящие формулы.

Смех, короткий и хриплый, вырвался у меня из горла. Прямо в лицо этому уродцу в зеркале. Я его ненавидела. Эту тварь, которая позволила себе надеяться. Которая вылизала ему всё до последней запятой, а потом пришла за оплатой в виде взгляда и пары ласковых слов.

Я отшатнулась от зеркала, пошла в комнату, упала на кровать и уставилась в потолок. В голове стучало одно: уйти.

Исчезнуть.

Стереть себя из этого пространства, где меня только что публично стёрли в порошок.

Я нащупала телефон. Палец дрожал. Набрала номер деканата. Голос у секретаря был сонный, равнодушный.

— Я, Яна Соколова, поток ПМИ-202. Я буду отсутствовать. Месяц. Нет, два. По семейным обстоятельствам. Наверстаю, обещаю.

Положила трубку.

Семейные обстоятельства. Какая ирония.

Какие семейные обстоятельства?

У меня их нет. Меня бросили как щенка, едва я появилась на свет.

Единственное "семейное обстоятельство" — это я сама.

Я, это и есть вся моя проклятая семья, которая только и умеет, что влюбляться в мудаков и устраивать себе публичные казни.

Но это было не бегство.

Это был карантин.

Разумное решение.

Я отравлена. Заразна для самой себя. Нужно изолировать источник заразы от объекта, который её распространяет.

Убрать "моль" с его поля зрения, чтобы не провоцировать на новые плевки. И убрать его из моего поля зрения, потому что каждый его силуэт в коридоре, каждый смех из-за угла, это новый приступ ломки. А я больше не могу. Сегодняшняя доза была смертельной.

Лежать и смотреть в потолок было уже невыносимо. Я вскочила, начала метаться по комнате. Руки сами потянулись к ноутбуку проверить, не написал ли он.

Старая, идиотская привычка. Я с силой швырнула крышку обратно.

Нет. Больше нет.

Но что делать, когда вся твоя жизнь последние полгода вращалась вокруг одного человека?

Одна ось.

И её выдернули.

Получилась дыра.

Чёрная, бездонная дыра посередине моего существования.

Чем её заполнить? Учебой? После того, как вся учеба стала инструментом для него?

Я остановилась посреди комнаты, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была острой, чистой. Лучше, чем та тупая, разъедающая всё внутри агония.

Мне нужно было его забыть.

Выжечь. Как раковую опухоль. Но как выжечь то, что стало частью тебя?

Как удалить воспоминание о его смехе, когда он понял задачу?

О том, как его плечо касалось моего?

О том, как он говорил "ты гениальна", даже если это была ложь?

Это была лучшая ложь в моей жизни.

И самое, самое отвратительное. Я всё ещё нуждалась в нём. В этой лжи. В этих крошечных, мизерных дозах внимания. Даже после сегодняшнего, даже зная, что он думает обо мне. Тело, душа, всё внутри кричало и выло по нему.

А я сидела в своей квартире-клетке, на холодной интоксикации, и пыталась убедить себя, что это свобода.

Я подошла к окну.

На улице темнело.

Где-то там он, наверное, уже бухал с пацанами, обнимал ту девушку со сторис, жил своей яркой, правильной, "нормальной" жизнью.

А я — я объявила себе карантин. На два месяца. Сидеть в четырёх стенах и смотреть, как эта зараза внутри меня будет медленно и мучительно выгорать, оставляя после себя только пепел и вопрос: а что останется от меня, когда выгорю полностью?

Только стены.

Тишина.

И отражение в зеркале, которое я теперь боялась встречать глазами.

Потому что этот страшненький уродец, это и есть я.

И с этой правдой, высказанной им так жестоко и так точно, мне теперь предстояло жить.

Одной.

√6

Три дня.

Семьдесят два часа.

Я лежала, как овощ, вонючий и подгнивающий.

Пялилась в потолок, в потрескавшуюся штукатурку, и ждала, когда мозг отключится навсегда. Он не отключался. Он только крутил пленку.

Ту самую. Кадр за кадром.

Страшненькая, серая моль.

Смешки.

Его пустой взгляд.

Мои предательские