Яд, что слаще мёда - Кассиан Маринер

Я медленно сползла с кровати, заставляя ноги идти и заглянула в бронзовое зеркало, стоящее на столике. Из мутной желтоватой глубины на меня смотрела бледная девушка с темными кругами под глазами, с растрепанными волосами, спадающими на плечи черным водопадом. И в глазах еще не погас свет жизни, хотя в глубине зрачков плескался первобытный ужас. Я коснулась своего отражения. Скользкий маслянистый на ощупь металл обжег подушечки пальцев чистым льдом, но это длилось недолго. Бронза быстро нагрелась.

— Госпожа, вам нехорошо? — А-Ли встревоженно шагнула ко мне. — Вы бледны, как полотно. Может, позвать лекаря?

— Нет! — выкрикнула я слишком резко. А-Ли испуганно отшатнулась. Я заставила себя сделать глубокий вдох, чтобы хоть как—то прийти в себя и успокоиться. — Нет, не надо лекаря. И у нас нет ни вэня на оплату его дела. Просто... просто дурной сон. Оставь меня. Я хочу умыться сама.

— Но господин Гуань... — начала было она.

— Вон! — рявкнула я, и в голосе прорезалась сталь и власть, которых я сама от себя не ожидала. Я никогда ни с кем так не говорила и не знала свою эту сторону.

Служанка испуганно поклонилась и выскочила за дверь, задвинув ее за собой. Как только доска ударилась о другую доску, ноги окончательно отказали мне. Я осела на пол, прижавшись спиной к ножке стола.

Я вернулась. Не знаю, кто сыграл со мной эту шутку, милосердные небеса или жестокие демоны Диюя[2], но я вернулась ровно на один день назад. За двенадцать часов[3] до того, как меч пронзит мое сердце.

Диюй (кит. упр. 地狱, пиньинь Dìyù, палл. Диюй) — царство мёртвых или «ад», преисподняя в китайской мифологии.

В Китае сутки были разделены между 12 животными китайского календаря. Это так называемые сдвоенные часы. У них один час (или стража) равен нашим двум часам. [

Я посмотрела на свои руки, что вышивали ему ножны и что смешивали травы, чтобы усилить его ци. Я ненавидела их сейчас и ненавидела это тело, которое так предано любило убийцу. В груди поднялась горячая волна тошноты. Я согнулась пополам, и меня вырвало желчью прямо на чистые циновки. Тело отторгало прошлое и ту слепую, глупую любовь, что была ядом похуже мышьяка.

Вытерла губы рукавом, чувствуя горечь во рту. Что мне делать? Первая мысль была простой. Бежать. Собрать вещи, взять те немногие драгоценности, что остались от матери, и бежать из столицы. Скрыться в глухих деревнях, изменить имя, стать крестьянкой, выращивать рис, лишь бы никогда больше не видеть этих глаз.

Но тут же проснулся ледяной рассудок. Куда я побегу? У меня нет денег, потому что все ушло на взятки для продвижения Гуаня, и нет покровителей. Мой клан слаб, а Гуань Юньси... завтра он станет Министром Церемоний. В его руках будет власть, сыск, стража. Он легко найдет меня. Если я исчезну перед приемом, это бросит тень на его репутацию. Он не позволит этому случиться. Он найдет меня и тихо без свидетелей убьет в какой-нибудь придорожной канаве. Бежать — значит умереть.

Я поднялась, опираясь на стол. Дрожь постепенно уходила, уступая место холодному спокойствию. Подошла к окну и полностью распахнула створки. Весенний ветер ударил в лицо. В саду, на голой ветке сливы, чирикала какая-то птица. Жизнь шла своим чередом, никто не знал, что я умерла и что под оболочкой юной девы сейчас стоит выжженная дотла душа.

Взгляд упал на шкатулку с гребнями. Там лежал нефритовый гребень, подарок Гуань Юньси на мое восемнадцатилетие. Дешевый нефрит с трещинкой на зубце, но я берегла его как зеницу ока. Взяла гребень в руки. Пальцы помнили тепло его ладоней, когда он вкалывал его мне в волосы, но сейчас это напоминало прикосновение скользкой змеи.

«Ты — лишь ступенька».

С громким треском я переломила гребень пополам. Острые края впились в ладонь, отчего выступила капля крови. Боль заставила задрожать зубы и все остальное тело, но я терпела. Я хотела почувствовать её и что я жива.

Я не побегу. Если судьба дала мне этот день, то я потрачу его на войну. У меня нет меча, нет ци, но я знаю будущее и его секреты. Я знаю каждый его грязный шаг, который привел его к власти, потому что сама помогала заметать следы.

— Мо Юйлань, — прошептала я своему отражению. — Ты должна забрать у него всё, чтобы отомстить за свою боль. Помни, что он с тобой сделал и уничтожь его.

***

Время до полудня тянулось мучительно медленно, словно мед, капающий с ложки. Каждый звук в доме казался мне слишком громким, бьющим по ушам. Стук сандалий слуг, звон посуды на кухне, шорох ветра в бамбуковой роще, скрип половиц. Я приводила себя в порядок.

А-Ли вернулась, боясь поднять на меня глаза, и помогла убрать следы тошноты. Я выбрала платье темно-синее платье с серебряной вышивкой журавлей. Оно было строгим, закрытым, но ткань струилась по телу, как вторая кожа.

— Госпожа, вам очень идет, — робко заметила А-Ли, закалывая мои волосы. — Вы выглядите величественно.

Величественно. Хорошее слово. Мертвые королевы всегда величественны, к сожалению. Но я предпочитала быть живой. В час Змеи[4] ворота поместья скрипнули и прозвучали шаги, шум которых бил набатом в ушах. Гуань Юньси пришел.

С 9 до 11.

Сердце пропустило удар, а затем вновь забилось медленно и тяжело. Я сидела в главном зале, прямой спиной не касаясь спинки стула, и перебирала листья чая в фарфоровой гайвани[5]. Пар поднимался вверх, скрывая мое лицо.

— Юйлань, — его голос раздался от входа. Как же я любила этот голос раньше. Теперь же я слышала в нем только фальшь. Каждая нотка, каждый полутон казались мне наигранными.

Гайвань — традиционный китайский сосуд для заваривания чая, состоящий из чаши, крышки и блюдца.

Я медленно подняла глаза. Он стоял в проеме, озаренный солнцем, в простом, но элегантном дорожном бело-желтом халате. Волосы собраны в высокий узел, закрепленный серебряной шпилькой. На его лице растянулась сдержанная, теплая улыбка для публики, но в данный момент для меня, для дурочки.

Внутри меня все сжалось в ледяной узел. Мне хотелось вскочить и вцепиться ему в горло ногтями, вырвать кадык, смотреть, как гаснет жизнь в этих лживых глазах, но я не позволила себе такую вольность, только сидела неподвижно. Мои пальцы лишь чуть сильнее сжали