Между жизнью и смертью - Жаклин Кот

Он не ошибается.

Я не такая, как они.

На самом деле, у меня гораздо больше общего с девочкой, которую они сожгли, если, конечно, она действительно была Проклятой. Смотрю на женщину средних лет, которую Калеб несет на руках, как невесту. Кажется, что он делает это почти без усилий, но капельки пота над бровью говорят об обратном.

Покрытая мхом земля мягко пружинит под моими высокими кожаными сапогами, пока мы молча идем среди шелестящей листвы деревьев. Квартет сверчков играет свою ритмичную мелодию, к которой изредка присоединяется сова. Где-то вдалеке воют волки, и хотя звук долетает издалека, он всё равно настолько близок, что волосы на затылке встают дыбом — будто сама кожа аплодирует этим пронзительным, тревожным нотам.

Наш скромный бревенчатый домик надежно укрыт под пологом леса, образованным древними дубами. Из каменной трубы клубами валит серый дым, наполняя воздух божественным ароматом горящей березы.

— Дети? Это вы?

Эзра выглядывает из-за кустов, вытаскивая тонкими пальцами веточку из непослушных седых волос. Ее трость стучит по земле из стороны в сторону, пока она идет к нам. На ней обычная одежда с заплатками — старая, но яркая, с обтрепанным подолом, заканчивающимся у крупных коленей, открывая костлявые, кривые ноги. Через сгорбленное туловище перекинута самодельная сумка, скорее всего, наполненная различными травами, ягодами или растениями. И, вероятно, несколькими камнями.

Она принюхивается, ее молочно-белые глаза смотрят в небо.

— От вас троих пахнет пеплом и отчаянием. Троих?

Она закрывает веки и снова принюхивается.

— Троих, — подтверждает она, довольно кивая. — Кто же третий?

— Женщина из деревни. Она без сознания и у нее шишка на голове, — отвечаю я, прежде чем Калеб успеет настучать на меня. Несмотря на отсутствие подробностей, это была правда.

— А, вижу, — отвечает Эзра, улыбаясь своей избитой шутке, ее острый подбородок поднят к небу.

Лунный свет просачивается сквозь качающиеся ветви, освещая морщинки у глаз и губ, искусно вышитые временем.

— Приведи ее, я погляжу.

Она направляется к двери хижины, но перед тем как войти, поворачивается и с упреком указывает на меня сухой веткой.

— А ты, дитя полуправды, радуйся, что я не отрезала твой язык.

Вздрагиваю, воспоминая о том, как окровавленный обрубок извивался во рту девушки. Прикусываю язык зубами, проверяя, что он всё еще на месте.

Калеб нерешительно пожимает плечами, мол, «я же говорил».

Прищуриваюсь на него.

Он усмехается и следует за Эзрой внутрь, стараясь не ударить женщину головой о дверной косяк — чего не скажешь о ее ноге, к которой он отнесся куда менее бережно. Он смотрит на меня, чтобы убедиться, заметила ли я. Заметила.

— Упс, — шепчет он, прежде чем зайти.

Останавливаюсь на мгновение и вдыхаю полной грудью аромат горящей березы, смешанный с запахом ночного леса, и только потом захожу. Пригибаю голову под низкой аркой дверного проема, и окунаюсь в знакомые ароматы корицы, мяты и дерева — запахи дома.

Небольшая хижина с лихвой компенсирует недостаток размера своим уютом. Маленькая прихожая ведет в уютную гостиную и скромную, захламленную кухню. У дальней стены стоит самодельная лестница, скорее кривая, чем прямая. Она ведет на чердак, расположенный над двумя комнатами. Первая комната Эзры, а вторая — крошечная ванная, если ведро воды и фарфоровый таз вообще можно так назвать. Поскольку у нас нет такой роскоши, как водопровод, уборная находится снаружи, а ванной служит озеро.

Это место — маленькая хижина с арочными дверными проемами и деревянным фундаментом — единственный дом, который я когда-либо знала.

Калеб осторожно укладывает женщину на диван, а затем его ста восьмидесяти сантиметровая фигура выпрямляется во весь рост. Он скрещивает руки на груди и наклоняет голову, осматривая спящую женщину. Я смотрю на нее, пытаясь предположить возраст, думаю, что ей около сорока.

Эзра стоит у кухонного стола. Она вешает трость на спинку обеденного стула, стягивает с плеча ремень сумки и вытряхивает ее. На потертый дубовый стол вываливается горсть грибов и два камня. Ее пальцы скользят по поверхности, а губы сжимаются в тонкую линию.

— А, вот вы где, — радостно восклицает она, подхватывает камни и бережно укладывает их на ладонь.

Она ковыляет к полкам, ее скрюченные артритом пальцы откручивают крышку пустой стеклянной банки. Эзра бросает камни внутрь и ставит банку обратно на полку.

Внутри хижины трость ей не нужна — то, что не видят глаза, подсказывает мышечная память. Она вытирает руки о поношенную тунику и подходит к дивану, ее руки замирают над лицом женщины. Плавно начинает ими двигать в ритмичных движениях, обводя тело женщины с головы до ног, низкий гул вырывается из ее горла.

Я чищу картошку, пока Калеб занимается огнем. Он подбрасывает в тлеющие угли еще два полена и пламя вспыхивает, пожирая сухую древесину. Хижина наполняется теплом и ароматом грушанки3. Божественно.

Калеб выходит на улицу. Вскоре слышится приглушенный звук металла, колющего дерево.

Пока я работаю, желудок протестует, извещая о своем голоде так громко, что, кажется его могут услышать на всем континенте Эденвейла. Бросаю нарезанный кубиками картофель в котел с водой и подвешиваю его над огнем. Присаживаюсь на корточки у очага, обхватываю колени руками и жду, когда закипит вода. Но даже это не может отвлечь меня от мыслей полных огня и крика. В горле встает ком.

Сколько еще должно умереть?

Эзра бесшумно присаживается рядом со мной.

— Так было не всегда.

Смотрю на закипающую воду, и вздох срывается с моих губ.

— Ты уже это говорила.

— И поэтому я должна повторить это снова.

Она мягко и игриво подталкивает меня локтем. Затем поднимает руки, подставляя ладони к потрескивающему огню.

— Много лет назад к Проклятым относились совсем по-другому, — Эзра взмахивает рукой, словно рисуя картину. — Проклятые Воздухом, могли подчинять ветер и возвращать домой заблудившихся рыбаков. А когда зима заявляла свои ледяных права, те, кто был Проклят Огнем, приносили тепло в очаг каждого жителя деревни, сохраняя все семьи в уюте и тепле. Проклятые Землей, трудились рука об руку с охотниками, обеспечивая леса дичью. Ну и конечно те, кто Прокляты Водой, — она легонько касается моего носа. — Они помогали земледельцам — приносили дождь на иссушенную жаждой землю. А что касается пятой и последней отметки, Проклятые Разумом, они исцеляли тех, у кого болело вот здесь, — она подмигивает и дважды касается виска скрюченными пальцами.

— Жаль, что я этого не застала, — честно признаюсь, чувствую на лице жар от огня.

— Возможно, всё еще впереди — говорит Эзра, обнимая меня за талию и нежно прижимая.

Когда я смотрю на нее, выражение