Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына - Юлий Люцифер

Он молчал.

Иногда молчание бывает хуже обвинения. Обвинение хотя бы имеет форму. Его можно разбить, если найти трещину. Молчание просто стоит между людьми, как закрытая дверь.

— Эррен.

Я не должна была произносить его имя так. Не при совете. Не в комнате, где лежали мертвые. Не с тем, что было между нами последние месяцы: взгляды у колыбели, случайные прикосновения, его плащ на моем стуле, мое имя в его голосе, когда Тивен засыпал без жара.

Но я произнесла.

Он вздрогнул едва заметно. Потом его лицо закрылось.

— Не надо.

Всего два слова.

Они отрезали больше, чем приговор.

Харвик вынул из рукава сложенный лист с печатями. Значит, он пришел подготовленным. Значит, решение лежало у него в рукаве еще до того, как меня позвали.

Я увидела это и вдруг успокоилась.

Не потому, что стало не больно. Боль как раз поднялась выше, к груди, к горлу, к вискам. Но под ней появилась ясность. Холодная, тяжелая. Она встала на место, где минуту назад была надежда.

— Что это? — спросила я.

— Первое заключение совета, — ответил Харвик. — До полного суда.

— Суда? — я усмехнулась, и звук вышел чужим. — Как удобно. Приговор уже написали, а суд потом.

Эррен смотрел на колыбель.

— Молчать, — сказал один из советников.

Я не замолчала.

— Вы не ищете следы за окном. Не проверяете ворота. Не спрашиваете, кто брал мои инструменты. Не сравниваете печати. Потому что вам нужен не Тивен. Вам нужна виновная.

Жар в комнате стал плотнее.

Эррен обернулся.

— Довольно.

Теперь это сказал он.

Я посмотрела на него и впервые за всю ночь почувствовала страх. Не перед его огнем. Перед тем, что человек, который мог остановить Харвика одним приказом, выбрал остановить меня.

— Найра Тарн, — произнес Харвик. — До решения полного совета ты лишаешься права служить при Черном Кряже. Твоя комната будет запечатана, имущество осмотрено, записи изъяты. Ты покинешь крепость до рассвета.

Я слушала и смотрела на Эррена.

Он не поправил ни одного слова.

— Если я уйду, след остынет, — сказала я. — Кто бы ни забрал Тивена, он уйдет далеко.

Эррен сжал пальцы на краю колыбели. Дерево задымилось под его рукой.

— Не произноси его имя.

Я замерла.

— Что?

Он поднял глаза.

— Ты не имеешь права.

Вот так просто.

Не имеешь права на имя ребенка, которого ночами держала за горячие ладони. Не имеешь права на правду. Не имеешь права на собственный голос, если твой голос мешает горю стать яростью.

— Я лечила его, — сказала я тихо.

— А теперь он мертв.

— Ты не знаешь этого.

— Выйди.

Слово было негромким.

Стражник у двери шагнул ко мне.

Я могла спорить. Могла броситься к окну, к малой комнате, к колыбели, к любому из них. Могла вцепиться в ложь зубами и тащить ее на свет, пока меня не связали бы на полу.

Но я увидела на подоконнике одну вещь, которую остальные не заметили.

Маленький след.

Не кровь. Не пепел. Крошечная полоска темно-янтарного налета на внешнем крае рамы. Такой оставался, когда драконий огонь ребенка пытался защититься и цеплялся за ближайшую живую силу.

Тивен был жив, когда его пронесли через окно.

И если я сейчас позволю им закрыть меня в подземной камере до суда, я не смогу искать его.

Я опустила руку.

Стражник, ожидавший сопротивления, растерялся.

— Мои записи, — сказала я. — Мне нужны лекарские записи по Тивену. Там дозировки, печати, состояние огня. Если он жив...

— Нет, — сказал Харвик.

— Тогда хотя бы браслет.

— Оставишь.

Я посмотрела на медные иглы на запястье.

Семь тонких. Одна широкая. Одна полая.

И пустое место там, где была вторая широкая игла.

Харвик следил за моим взглядом.

Я медленно расстегнула браслет. Кожа прилипла к запястью. Под ней остался светлый след и маленькая свежая царапина от застежки.

Положила браслет на стол.

— Довольны?

Харвик не ответил.

Эррен тоже.

Я сняла с пояса ключ от лекарской комнаты. Потом печать младшей целительницы. Маленький медный кругляш, который пять лет казался мне не украшением, а правом быть полезной. Он звякнул о столешницу рядом с иглами.

В комнате пахло гарью, мазью и кровью.

У двери я остановилась.

Не потому, что ждала, что Эррен меня окликнет. В ту минуту я уже поняла: не окликнет.

Я остановилась, потому что услышала за окном слабый звук.

Не голос. Не плач.

Скрежет коготка по камню.

Едва слышный.

Я подняла глаза.

Снаружи, за раскрытой створкой, была ночь. Черные зубцы крепостной стены, косой дождь, ветер, уносящий пепел. Кто-то мог карабкаться по стене. Кто-то мог стоять на карнизе. Кто-то мог держать ребенка так близко, что его огонь оставил янтарный след на раме.

— За окном, — сказала я. — Проверьте карниз.

Никто не двинулся.

Харвик вздохнул.

— Уведите ее.

— Проверьте карниз!

Стражник схватил меня за локоть.

Я дернулась, но без игл, без браслета, без права ударить печатью по камню мои руки были просто руками. Меня вывели в коридор, и дверь детской закрылась за спиной.

Не хлопнула.

Просто встала на место.

И это было хуже.

До рассвета меня держали в малой комнате у северных ворот. Не в темнице: для суда, которого еще не было, это выглядело бы слишком грубо. Комната была чистой, с лавкой у стены и чашей воды на столе. На двери стояла печать Харвика. На окне — решетка.

Я сидела на лавке и смотрела на свои голые запястья.

Без браслета руки казались чужими.

За стеной крепость жила так, как живут места после беды. Люди шептались, бегали, хлопали дверями, но никто не кричал. В сильных домах горе всегда сначала приводят в порядок. Ставят стражу. Созывают совет. Решают, как это будет выглядеть для остальных.

Только потом позволяют матерям и отцам падать на пол.

У Тивена не было матери. Она умерла при родах, оставив после себя слабый запах сладких масел в детской и мальчика с огнем, который не помещался в младенческом теле.

У него был отец.

И отец сейчас выбирал, кому верить.

Когда за окном посерел рассвет, дверь открылась.

Я поднялась.

В проеме стоял Эррен.

Один.

Без Харвика. Без стражи. Без советников.

На один короткий удар сердца я подумала, что он пришел сказать: нашли след. Ты была права. Мы идем.

Но он не выглядел как