Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына - Юлий Люцифер

Он держал в руке плащ. Мой. Серый, дорожный, с прожженным краем у подола. На второй руке — кожаную сумку. В ней, наверное, были две смены белья, сухой хлеб, немного монет. Ровно столько, сколько дают человеку, которого не убивают из милости.

Он положил сумку на лавку.

— Северные ворота откроют через четверть часа.

Я смотрела на него.

— Ты проверил карниз?

Его лицо не изменилось.

— Следов не нашли.

— Кто проверял?

— Дозорные.

— Дозорные Харвика?

В его глазах мелькнул огонь.

— Не начинай.

Я тихо рассмеялась.

Не весело. Воздух просто вышел из груди таким звуком.

— Вот оно. Не начинай. Не говори. Не произноси его имя. Не мешай нам аккуратно похоронить ребенка, тела которого нет.

Он шагнул ко мне так резко, что между нами осталось меньше вытянутой руки.

— Ты думаешь, мне легко?

— Я думаю, тебе легче злиться на меня, чем смотреть на свой дом.

Его дыхание стало тяжелее. На шее под кожей прошла темная жилка огня.

Раньше я положила бы пальцы рядом с ней. Не на кожу — рядом, над ключицей, где жар можно было успокоить без прикосновения. Он позволял мне это только в детской, когда Тивен спал и никому из нас не надо было называть происходящее между нами.

Теперь мои руки висели вдоль тела.

— Скажи мне правду, — произнес он.

Я устала. Так сильно, что даже боль стала медленной.

— Я говорила ее всю ночь.

— Зачем твоя игла была там?

— Ее взяли.

— Почему твоя печать на окне?

— Ее подделали.

— Почему травы из твоей комнаты?

— Потому что кто-то хотел, чтобы ты задавал мне именно эти вопросы.

Он смотрел долго.

Я видела, как внутри него борются не доверие и недоверие. Нет. Все было хуже. В нем боролись память обо мне и потребность найти виновного до того, как горе разорвет грудь.

Память проигрывала.

— Совет требует суда, — сказал он. — Харвик требует темницы. Я настоял на изгнании до полного решения.

— Как благородно.

Он дернулся, будто я ударила.

— Ты жива благодаря этому.

— Нет, Эррен. Я жива, потому что им нужна история. Мертвая виновница неудобна: ее нельзя судить, нельзя показывать, нельзя заставить молчать видом собственной вины.

— Ты говоришь о моем роде.

— Я говорю о людях, которые украли твоего сына.

Он отвернулся.

И в этом движении было все.

Он мог не верить мне. Мог ненавидеть. Мог приказать связать и бросить в камеру. Но отвернуться в момент, когда я сказала “твоего сына”, — это было не о власти. Это была слабость, прикрытая законом.

Я взяла плащ.

— Когда найдешь его след, — сказала я, — вспомни эту комнату.

Эррен резко посмотрел на меня.

— Если ты вернешься в земли Драугаров без дозволения, тебя схватят.

— Значит, мне придется ходить там, где ваши дозволения ничего не стоят.

Он сжал челюсть.

— Найра.

Опять мое имя.

Слишком поздно.

— Что?

Он молчал несколько мгновений. Потом сказал не то, что должен был.

— Почему ты не плачешь?

Я посмотрела на сумку, на плащ, на его руки. На мужчину, который мог бы стать моим домом, если бы дом не оказался крепостью с гнилыми замками.

— Потому что слезы мешают видеть следы.

Я подняла сумку.

На выходе он не коснулся меня. Я была благодарна. Если бы коснулся, я могла бы ударить. Или хуже — на один миг вспомнить, что еще вчера его близость казалась мне безопасной.

Северные ворота Черного Кряжа открывались медленно.

Два створчатых крыла, обитых черным железом, расходились под скрип цепей. За ними лежала дорога вниз, к соснам, мокрым скалам и землям, где имя Драугар звучало уже не как закон, а как угроза, с которой можно торговаться.

Стражники не смотрели мне в лицо.

У одного дрожали пальцы на копье. Может, он верил в мою вину. Может, нет. В таких домах правда редко что меняет для тех, кто стоит у ворот.

Харвик пришел проводить меня сам.

Он остановился рядом, довольный, сухой, безупречно спокойный. В руке у него был мой медный кругляш младшей целительницы.

— Ты могла бы признаться, — сказал он негромко. — Его светлости стало бы легче.

Я посмотрела на него.

— Вам очень хочется, чтобы ему стало легче.

На лице Харвика ничего не изменилось. Только глаза стали холоднее.

— Умная женщина знала бы, когда надо молчать.

— Умная женщина заметила бы, что печать на окне высохла раньше, чем кровь у двери.

Он чуть наклонил голову.

Почти одобрительно.

— Тогда тебе тем более стоит уйти далеко.

— Боитесь, что вернусь?

— Боюсь? — Харвик позволил себе слабую улыбку. — Нет. Но я ценю порядок. А ты теперь беспорядок, Найра Тарн. Лишний след на чистом полу.

Я запомнила эти слова.

Не потому, что они ранили. Ранил меня Эррен. Харвик просто показал зубы.

— Следы, — сказала я, — иногда ведут к двери, которую вы забыли запереть.

Он улыбаться перестал.

Цепи над воротами дрогнули. Створки открылись шире.

Я вышла.

Дождь сразу лег на лицо мелкими холодными уколами. Дорога под ногами была размокшей, серая грязь цеплялась за подол. Внизу, за поворотом, начинался лес. Дальше — деревни, переправы, чужие постоялые дворы, жизнь без права произносить имя ребенка, которого я не смогла защитить.

На середине дороги я все же обернулась.

Черный Кряж стоял над скалами, тяжелый, мокрый, с янтарными огнями в узких окнах. В северном крыле одно окно было темным. Детская. За ним, наверное, уже смывали кровь, собирали пепел, меняли занавеси, чтобы род мог смотреть на чистые стены и говорить: виновная изгнана.

На башенной галерее стоял Эррен.

Далеко. Почти неподвижный. Черный плащ бился у ног, как крыло, которому не дали подняться.

Я не подняла руку.

Он тоже.

Ветер швырнул мне в лицо мокрую прядь волос. Я отвернулась и пошла вниз.

Только у поворота, где дорога уходила между соснами, я разжала кулак.

В ладони лежал крошечный кусок обугленной ткани.

Я взяла его с края колыбели, когда снимала браслет. Никто не заметил. Черный лоскут пах не смертью и не чистым драконьим жаром. Под гарью держался другой запах: серое железо, болотная горечь и холодная смола, которой запечатывают перевозочные ящики.

Ребенка вынесли не через смерть.

Его увезли.

Я спрятала ткань за подкладку плаща и пошла быстрее.

За спиной Черный