Инвентаризация чувств - Анастасия Рафаенко

Сажусь на крышку унитаза, прижимаю подписанное заявление к груди и дышу. Руки трясутся. Не сильно, но заметно. Сердце бьется так, будто я не отпуск попросила, а украла что-то ценное. Может, так и есть. Я украла у завода три недели себя. И, кажется, впервые не собираюсь возвращать.

Наступило время обеда в заводской столовой.

Столовая — мой личный учебник по человеческим отношениям. Я здесь как аудитор чужой жизни: сижу у окна, ковыряю гречку и наблюдаю, как люди существуют друг для друга без служебных записок.

Время 13:10. Очередь к раздаче длинная и живая. Рабочие в спецовках, инженеры в клетчатых рубашках, девочки из отдела кадров в платьях, мужчины из снабжения с касками под мышкой. Пахнет борщом, котлетами, капустой, свежим хлебом, дешевым кофе и влажной шерстью от верхней одежды.

Беру поднос: гречка с котлетой, салат из свеклы, чай в стеклянном стакане с подстаканником. Расчет по ведомости, штамп в талоне. Все учтено. Сажусь за маленький столик у окна. На двоих, хотя место напротив всегда пустует. Автоматом кладу папку с документами на соседний стул, заранее зная: никто не спросит «свободно?».

Вилка застревает в котлете. Взгляд сам скользит по залу.

За дальним столом Илья из снабжения что-то рассказывает своим, машет вилкой, рабочие смеются. Один хлопает другого по плечу. У кого-то звонит телефон, мужчина улыбается в трубку:

— Да, зай, хлеб возьму. Не забуду.

Коллеги гудят, поддевают. Он отмахивается, но улыбается так, будто эти поддевки — часть тепла.

Рядом с раздачей девчонки из ОТК обсуждают кого-то из цеха.

— Ты видела, как Санька на тебя смотрел?

— Да отстань, он на всех так смотрит.

— Не на всех. На меня — нет, так что смирись.

Они смеются, плечи соприкасаются. Одна вытирает другой крошку с губ салфеткой — легко, естественно, без извинений за прикосновение.

В углу сидит главный механик с женой. Она принесла ему что-то в пакете, достает контейнер, поправляет воротник его рубашки. Главный механик наклоняется ближе, что-то говорит ей на ухо. Жена смеется. Они существуют друг для друга. Не только для графика ремонтов.

Я же ем медленно. Гречка остывает, котлета пахнет луком и столовским маслом с горечью. Здесь никто не один. Даже те, кто сидит отдельно, все равно включены в общий шум: им кивают, бросают фразу, зовут за стол, просят передать соль. Я — отдельная строка вне баланса. Не отнесенная ни к одному разделу.

С другой стороны зала слышу Наташкин голос:

— Да ладно, Слав, ты просто ревнуешь, что я вчера в сторис другого выложила!

— Я на тебя подписан только из жалости, — отвечает Слава, но улыбается.

— Ой, иди ты. Ешь, чахлый.

Наташка кладет ему кусок котлеты на тарелку. Без стыда. Без расчета. Просто потому что может.

Я отвожу взгляд.

Внутри сама собой составляется таблица.

Активы: стабильная работа, своя квартира, рыбки, накопления на родительскую дачу, подписанное заявление на отпуск.

Пассивы: ноль людей, которым можно позвонить без повода. Ноль прикосновений за последние годы. Ноль сообщений в день рождения, если не считать банк. Ноль понимания, что делать с тремя неделями свободы.

Одиночество — это не когда вокруг никого. Вокруг как раз полно людей. Одиночество — это когда ты не числишься ни в чьем внутреннем расписании.

Я отставляю поднос, не доев.

По дороге обратно в бухгалтерию прохожу мимо автомата с кофе. Он шипит, плюется в пластиковый стаканчик кому-то из мастеров. Запах кислый, химический.

Мой отпуск подписан. А я все еще иду к своему столу так, будто опаздываю перед кем-то оправдаться.

Вечером дома первым делом кормлю рыбок.

Аквариум стоит у стены, лампа в крышке дает мягкий желтый свет. Вода чуть мутновата — пора менять, но рыбки все равно подплывают к поверхности, как только видят пакетик корма.

— Привет, — говорю. — Хоть вы меня ждете.

Дебет хватает хлопья быстрее всех. Кредит кружит медленнее. Сальдо зависает у стекла, будто смотрит на меня в ответ.

Тишину разрезает звонок.

«Мама».

Я отключала звук весь день, чтобы не ждать. Включила дома — и вот. Тело реагирует раньше мысли: плечи поднимаются, живот сжимается, пальцы холодеют. Принимаю вызов.

— Алло.

— Дочь, привет, — голос у мамы усталый, но деловой. — Ты чего не звонишь? Как работа?

Слово «вчера» не звучит. «С днем рождения» тоже. Конечно, не звучит. Я знала... Но где-то внутри все равно сидела глупая часть, которая надеялась: сейчас вспомнит. Сейчас скажет. Сейчас все исправит и даст надежду.

— Нормально, — отвечаю. — На работе…

— Слушай, я по делу, — перебивает мама. — Мне врач новые таблетки выписал. Импортные. Наши не помогают, давление опять скачет. Пятнадцать тысяч курс. Ты не могла бы перевести? Сегодня, если можно, а то он в аптеке отложил.

Я смотрю на рыбок. Им все равно, сколько стоят таблетки. Им нужно, чтобы я вовремя кормила и меняла воду.

— Могла бы, — говорю.

Открываю банковское приложение. Нахожу мамину карту. Ввожу 15 000. Нажимаю «отправить». Я делаю это так быстро, будто решение принимает не голова, а мышцы. У созависимости есть своя моторика: сначала переведи, потом почувствуй. И я почувствовала, но не то…

— Перевела.

— Пришло! Спасибо, доченька. Выручаешь. Как всегда. Без тебя бы мы…

«Жили по средствам», — заканчиваю мысленно.

— И еще, кстати, — голос у мамы оживляется. — Помнишь, я тебе про дачу говорила? Таисия Павловна рядом со своим домом нашла участок. Хороший, недорого. Но нужен залог. Надо бы поторопиться. Ты же откладываешь?

Я смотрю на отражение в стекле аквариума: моя фигура, теплый свет лампы, три золотые полоски рыбок.

— Откладываю.

— Сколько там уже?

— Мам, давай про дачу потом. Я сегодня устала.

— Что значит потом? Такие варианты не ждут. Мы с отцом не молодеем, нам бы на воздухе, на земле. Ты же не хочешь, чтобы у нас от этой городской пыли инфаркт случился?

Вина поднимается привычно, как кислота в желудке. На вкус — металлическая.

— Не хочу.

— Ну вот. Ты все равно для себя деньги не тратишь. У тебя все есть: работа, квартирка. А у нас что? Мы всю жизнь тебя тянули. Теперь твоя очередь помочь. Как он? Точно, этот, дочерний долг выполнить!

Дочерний долг.

Кредит, который я не брала, но исправно выплачивала последние восемь лет.

— Мам, — говорю я, и голос выходит тише, чем хотелось бы, — я не готова сейчас это обсуждать.

Пауза.

— В смысле не готова? — в голосе появляется удивление. Не злость даже — именно удивление, будто банкомат отказался принимать карту.

Я сжимаю телефон сильнее.

— Мне нужно подумать.

— Что там думать? Ты же у нас умная, все считаешь. Посчитала