Заметки белых ночей - Веста Васягина

В том, что я невидимка, есть и плюсы. У меня полно времени, чтобы фантазировать. Например, что я – это не я, а другая девочка-подросток. Она живёт там, где растут высокие секвойи, которым по три тысячи лет, пухлые мясистые кактусы и кокосовые пальмы. По утрам эта другая девочка не натягивает колготки и не запихивает в себя хлопья, а забирается на пальму. Руками и стопами цепляясь за шершавый ствол, девочка срывает с ветки самый спелый кокос. Затем, орудуя маленьким топориком, добирается до освежающего кокосового молока, пьёт его и бежит купаться в тёплом океане! В толпе таких же, как она, счастливых подростков, которым всё равно, кто чем болел в третьем классе.

Выход есть

Самая классная часть дня – возвращаться домой после школы. Во-первых, больше не надо никуда торопиться, во-вторых, всё самое тягомотное позади. Кроме домашки, конечно. Хотя иногда у меня руки до неё вообще не доходят.

А ноги иногда не доходят до дома: я сворачиваю на Большую Морскую, к мозаике на фасаде Союза художников и украшенному лепниной подъезду РОСФОТО.

На этой улице вообще не здания, а дворцы! С могучими атлантами и их подругами кариатидами, коваными решётками полукруглых балкончиков и залитыми светом эркерами. Я любуюсь и провожу пальцами по слегка пыльным стенам. Если честно, у нас не одна улица такая, а весь город, просто я Большую Морскую особенно люблю. Я когда там гуляла в последний раз, написала в телегу: «Вы замечали? Есть дома жилые и пожилые, потрёпанные временем. А есть те, что хотят выглядеть младше своего возраста – и штукатурятся с чердака до подвала. Это выглядит странно, ведь у каждого дома – своя история. Зачем её скрывать?» Кому-то моя мысль нравится, и я собираю несколько сердечек.

Ещё люблю бродить вдоль рек Мойки и Фонтанки, по мощёным плитам набережных. Сейчас бродить получится разве что между сугробами в человеческий рост. Не говоря о сосульках – они у нас точно из фильмов ужасов. Вырастают и вырастают на крышах, сколько их ни сбивают. Скорее бы лето! И белые ночи.

Сегодня я иду прямиком домой, но у Сенной ненадолго сворачиваю вправо – что-то меня тянет туда. И вижу: на площади, среди морозной весны, между сугробами, стоит парень. С гитарой! Я сразу стягиваю и сую наушники в карман. Обожаю уличных музыкантов! Но они обычно играют, когда тепло. Значит, этот – необычный.

Его пальцы уже посинели от холода, но он, похоже, этого не чувствует. Он поёт про то, что выхода нет. А я слушаю его немного хриплый голос, смотрю, как шевелятся губы, как каждый выдох оставляет после себя облачко пара, и не верю, что выхода нет, понимаете? Спасибо тебе, музыкант. Я бросаю ему в футляр гитары деньги, которые не успела потратить в буфете, и мчусь домой по скользкому льду. Как будто на мне и вправду коньки.

Пара минут – и я щёлкаю выключателем в прихожей.

– Мам! Я вернулась.

Тишина.

Точно, никого нет. А с чего мне показалось, что будет? Мама никогда раньше десяти вечера не появляется. Потому что «деньги не приходят домой ножками». Она мне так уже три года говорит, с тех пор как они с папой разошлись. Он уехал в Архангельск, у него там новая семья, и мы с ним видимся разве что по видеосвязи пару раз в год. Жизнь бывает всякая, и такая тоже. Я на папу не в обиде – точнее, я долго пыталась быть на него не в обиде, и вроде получилось. Но всё равно до сих пор терпеть не могу приходить в пустую квартиру. Поэтому и гуляю после школы сколько могу.

– Я вечно не знаю, где ты, – как-то жалуется мне мама. Как будто она сидит на работе в своей юридической конторе и думает об этом. – Чего тебе дома не сидится? Уроки бы делала, блогеров смотрела, как все.

Ну а я не все, может быть. И если захочу посмотреть блогеров, могу это сделать, сидя на скамейке у фонтана в Александровском саду, например.

– Я экскурсоводом стану. Надо изучать город.

– Серьёзно?

– Ага.

Мама молчит немного. Потом говорит, уже совсем другим тоном:

– Ну а что, тоже профессия. Город туристический, сможешь себе на хлеб с маслом заработать.

Я это, конечно, просто так ляпнула. Не думаю я ни о каких экскурсиях, но почему бы и нет? Может, после таких родительских вопросов экскурсоводами и становятся. С тех пор мама ко мне не пристаёт. Учёба ведь.

Сейчас мне всё равно, что квартира пустая. Включаю кей-поп погромче. Я этих корейцев обожаю не только за музыку и классные образы, но и за работоспособность – с ума сойти, сколько они репетируют. Я включаю газ на плите, кидаю в кастрюлю с водой индейку, чищу и режу картошку, морковку, лук. Будет суп.

Завтра вторым уроком снова история, придётся сделать домашку. Борис Михайлович, вы меня уговорили, короче. Лебедей будем наблюдать только в Летнем саду, когда лёд растает. Я читаю скучный учебник дважды, потому что в первый раз строчки ускользают от меня, превращаются в поток незнакомых значков и точек. Будто это какой-то тайный шифр, который я никак не могу разгадать. «Алё, вернись!» – зову я сама себя и возвращаюсь, доделываю уроки. Фух, теперь я молодец.

Громко хлопает входная дверь. Я выхожу навстречу:

– Мам, садись скорее, суп почти остыл. Ты чего дрожишь?

– Шапка не спасает, пока от метро добежишь, уши отвалятся, – мама обнимает меня со смехом. – Как в школе дела?

– Да нормально.

Что говорить, когда мама и так всё увидит в электронном дневнике? Вот раньше школьникам везло: они могли забыть дневник дома или двойку в нём замазать, а у самых находчивых было по два дневника – один для плохих оценок, другой для хороших. Это нам физик Пётр Савельевич рассказывал, прикиньте? Он классный и, помимо наших уроков, по средам ведёт факультатив. Я к нему прихожу, просто чтобы послушать его байки. Физику я от этого лучше понимать не стала, но Пётр Савельевич на меня не сердится. Он вообще как будто об отметках учеников не думает – смотрит на всех с одинаковой доброй улыбкой. Безоценочно, получается.

Мама ест, помахивая ложкой, и рассказывает, что её завалили отчётами, но она вырвалась домой! И мне на