Сосед по креслу. Мы не можем делать такое в самолёте! - Элли Чэндлер

почувствовал, как что-то внутри него сжалось. Он хотел быть на месте её зубов. Хотел чувствовать вкус её крови на своем языке. Хотел услышать, как она скажет его имя.

Он сжал челюсть. Включил самоконтроль. Но она все равно была рядом.

— Откуда ты летишь? — спросила она, потому что тишина стала невыносимой.

Она повернулась к нему. Её глаза — карие, с золотыми крапинками — встретили его взгляд. Он заметил, как она пытается выглядеть спокойной. У неё не получается. Он видел дрожь в её руках, которую он пыталась скрыть, сложив их на коленях.

— Из Чикаго, — ответил он. — Был на встрече.

— Встреча? — Она подняла бровь. — Ты выглядишь так, будто только что с вечеринки, а не с переговоров.

Он усмехнулся. Её дерзость была ей под стать. Неожиданная, как укус и такая же сладкая.

— Это был ужин с партнерами. Я не ношу галстуки на ужины.

— А что ты носишь на ужины?

— Рубашку. И ничего, что можем мешать мне дышать или достаточно активно двигаться.

Ее щеки покраснели. Едва заметно, но он заметил.

— Я лечу на собеседование, — сказала она, словно хотела напомнить себе, зачем она здесь. — В «Палмер-Грей».

— Хорошая компания, — сказал он.

— Ты знаешь её?

Он хотел сказать: «Я знаю их генерального директора. Он должен мне двести тысяч». Вместо этого сказал:

— Слышал о ней. Что за должность?

— Креативный директор. — Она сказала это с вызовом, ожидая, что он усмехнется. Он не усмехнулся. — Я знаю, это звучит...

— Звучит очень подходяще тебе.

Она замолчала. Посмотрела на него с удивлением.

— Как ты узнал?

— Твой стиль. Аутентичность явно с тобой давно. Твой топ стоит дорого, но ты купила его на распродаже. Ты выбираешь удобство. Я таких людей почти не встречаю, оттого и удивлен.

Она улыбнулась. Искренне.

— Я купила этот топ в секонд-хенде.

— Я знаю.

— Как ты можешь знать?

— На этикетке нет логотипа. Кто-то, кто мог бы позволить себе эту марку, никогда бы не стер логотип. Ты стерла.

— Я не стерла, — сказала она. — Я купила его уже без логотипа. Предыдущая владелица была слишком скромной.

— Или слишком умной.

Она не ответила. Просто покачала головой, но он видел, что она была довольна. Ей нравилось, что он заметил. Ей нравилось, что он смотрел.

И он смотрел. Что еще ей понравится?

Смотрел на её руки. На её губы. На линию челюсти. На то, как она дышит — коротко, прерывисто, когда он приближался. На её запах — цветы и ваниль. Перец? Он хотел понять, откуда этот перец. Она пахла как завтрак в воскресенье и дом, которого у него никогда не было.

Он хотел обладать ею.

Другими женщинами он уже обладал, это всегда было быстро и безлично, всегда ради разрядки, но он хотел обладать ею так, как обладают искусством. Медленно, долго и оставляя после себя след. Много мелких следов. Много крупных следов.

И он знал, что сделает для этого достаточно много. Для него это не должно составить труда.

— Мы будем так сидеть девять часов, — сказала она, глядя в иллюминатор.

— Я не против.

— Ты не против тишины?

— Я не против тебя в тишине. Другая тональность тоже подойдет, но это, возможно, позже.

Она повернулась к нему. Ее глаза расширились. Она хотела сказать что-то острое. Он видел это по тому, как она сжала губы. Но она не сказала, просто смотрела на него. Так, будто видела его впервые. Или будто хотела запомнить. Может быть, он ей тоже казался книгой, которую хочется прочитать.

— Ты всегда такой? — спросила она.

— Какой?

— Самоуверенный.

— Нет, — сказал он. — Только с женщинами, которые мне нравятся.

Она не ответила. Отвернулась.

Он знал, что выиграл.

Глава 2. «Правда или желание?»

Даллас Таунсенд ненавидела игры. В детстве отец заставлял её просиживать часы за шахматной доской, и каждое его объяснение правил звучало как будто она была умственно неразвитой, он растягивал слова, будто обращался к пациенту с диагнозом, и она сжимала пешки до белых костяшек, чувствуя, как внутри закипает стыд, смешанный с яростью. В колледже подруги затевали «Я никогда не», и каждый раунд оборачивался для неё молчаливым поражением, потому что она не спала с футболистами, не курила травку, пряча дым в рукав, и не крала текилу из бара родителей, а они смотрели на неё с тем же снисходительным сочувствием, с каким смотрят на ребёнка, который пропустил самую весёлую вечеринку в году. Игры существовали для тех, кто мог позволить себе тратить время на пустоту, но у Даллас не было ни минуты на подобные глупости — её день расписан по секундам, и каждая секунда должна приносить результат, иначе она просто сгорит в этом бесконечном марафоне достижений, оставляя за собой только выжженную землю несбывшихся надежд и недостигнутых целей.

У Даллас в запасе было собеседование, которое решит её ближайшие пять-десять лет, паника, свернувшаяся клубком в солнечном сплетении, и эти чёртовы брюки, слишком узкие в бёдрах. Она сидела в кресле самолёта, чувствуя, как ткань впивается в талию при каждом вдохе, и пыталась убедить себя, что всё это — часть плана, часть её тщательно выстроенной стратегии, которая приведёт её туда, куда она стремится, но этот мужчина смотрел на неё так, будто читал каждую её мысль, будто знал, что она ненавидит игры, и именно поэтому — она видела это в изгибе его губ, в том едва заметном подёргивании уголка рта — он собирался в неё играть, растягивая удовольствие, как кот, который уже поймал мышь, но не торопится её добить, потому что ему нравится наблюдать за её отчаянными попытками вырваться.

— Давай сыграем, — сказал он, и в его голосе прозвучала уверенность. Она ненавидела, когда мужчины говорили с ней таким тоном, будто уже знали исход игры.

Она подняла одну бровь — этот жест дался ей легко, потому что она тренировала его перед зеркалом с четырнадцати лет, когда поняла, что мужчины не воспринимают вежливое «нет», что они слышат только то, что хотят услышать, и её брови умели выражать этот скептицизм лучше, чем любые слова, которые она могла бы произнести. Это была её суперсила, её маленькое оружие в бесконечной войне с самоуверенными мужчинами, и она использовала его сейчас, чтобы дать ему понять: она не из тех, кого можно легко сломать.

— Во что? — её голос прозвучал ровно, хотя внутри всё сжалось от предвкушения.

— В «Правду или желание», — его пальцы легли на подлокотник между ними, не касаясь её, но занимая территорию. — Только без желаний. Я