Сосед по креслу. Мы не можем делать такое в самолёте! - Элли Чэндлер

не собираюсь просить тебя раздеться в самолёте и танцевать стриптиз у моих коленей, потому что это слишком предсказуемо и банально даже для меня, а я, как ты уже могла заметить, не люблю банальностей.

— А если я захочу раздеться? — вырвалось у неё быстрее, чем она успела подумать, и она тут же пожалела об этой фразе, потому что он усмехнулся. У Даллас пересохло в горле.

— Тогда я изменю правила, — сказал он, и его голос понизился до хрипоты, которая прошлась по её позвоночнику электрическим разрядом, заставляя каждую клетку тела напрячься в ожидании. — И к раздеванию добавится стриптиз, но только в том случае, если ты согласишься на эту авантюру, а я не уверен, что ты готова к такому повороту, потому что ты выглядишь как человек, который привык контролировать каждый свой шаг и не любит стриптиз.

Она покачала головой, чувствуя, как волосы щекочут шею, и попыталась вернуть контроль над разговором, который уже ускользал из её рук, как вода сквозь пальцы.

— Я не играю в игры с незнакомцами, — сказала она, и в её голосе прозвучала сталь, но сталь эта была тонкой, как лезвие, которое могло сломаться от любого неверного движения.

— Мы уже не незнакомцы, — произнёс он, и его голос стал мягче, почти интимным, он наклонился ближе, и она снова почувствовала его запах — древесный, терпкий, с нотками дорогого алкоголя, от которого у неё закружилась голова. — Ты знаешь моё имя. Я знаю твоё. Ты знаешь, что я лечу на свадьбу брата. Или я не говорил? Я лечу на свадьбу своего брата, и это событие вызывает у меня смешанные чувства, потому что я рад за него, но одновременно ненавижу всю эту показуху. Теперь ты ещё знаешь, что у меня есть брат, и что я его люблю. Я знаю, что ты летишь на собеседование, и что ты боишься, хотя старательно это скрываешь за маской профессиональной холодности. Мы уже прошли стадию «незнакомцы».

— Мы прошли стадию «незнакомцы»? — переспросила она, чувствуя, как её пальцы впиваются в подлокотник, ища опору, потому что он говорил правду. — И когда это произошло, в какой именно момент я перестала быть для тебя просто соседкой по самолётному креслу?

— Когда ты села рядом со мной, — сказал он, и его взгляд стал тяжёлым, почти осязаемым, он буквально раздевал её этим взглядом, с каким-то болезненным любопытством, будто она была книгой, которую он хотел прочитать и облизать от корки до корки. — И не попросила пересадить тебя на другое место, хотя ты могла это сделать, и никто бы тебя не осудил.

— Мест больше нет, — возразила она, но её голос дрогнул.

— Это не важно, — отмахнулся он, и его пальцы чуть коснулись её руки, мимолётно, едва заметно, но этот контакт обжёг её кожу, и она отдернула руку, слишком резко и поспешно. — Ты могла бы попросить стюардессу пересадить тебя. Сказать, что у тебя аллергия на одеколон или ещё какую-нибудь чушь типа «этот мужчина хамло и лапает меня», и тебя бы пересадили в бизнес-класс, потому что ты выглядишь как человек, который умеет добиваться своего. Но ты не попросила, и это говорит мне о том, что ты не хотела уходить.

Она хотела возразить, её губы уже открылись для резкой отповеди, она хотела сказать, что он слишком самоуверен, что он не имеет права делать такие выводы, но слова застряли в горле, потому что он был прав — она не попросила, и эта мысль обожгла её стыдом и возбуждением одновременно. Какая-то часть её, та, которую она тщательно прятала за списками дел и планами на будущее, хотела сидеть здесь, чувствовать его запах, слушать его голос, хочела почувуствовать эти чужие руки на своих бёдрах и это желание пугало её, потому что оно было иррациональным, опасным и совсем не вписывалось в её выверенную жизнь.

— Хорошо, — сказала она, и её голос прозвучал хрипло, почти сдаваясь на милость победителя. — Играем. Но я начинаю.

Он кивнул, и его улыбка стала шире, почти торжествующей, и она поняла, что он знал, что выиграл этот раунд, хотя они ещё даже не начали, он играл с ней, как шахматист с новичком, просчитывая её ходы на десять шагов вперёд.

— Правда или желание? — она решила взять инициативу в свои руки, потому что отдавать контроль этому мужчине было бы самоубийством.

— Правда, — сказал он, и его глаза вспыхнули интересом, он ждал её вопроса, предвкушая его, как лакомство.

— Почему ты летишь на свадьбу брата? — её голос стал твёрже, она решила сразу взять быка за рога, не давая ему времени на размышления. — Ты выглядишь так, будто терпеть не можешь свою семью. Ну знаешь, все эти дети богатеньких родителей, которые недополучили внимание и теперь пытаются заполнить внутреннюю пустоту деньгами и бесконечными вечеринками.

Он засмеялся — несколько пассажиров обернулись, но ему было всё равно, он смеялся так, будто она сказала что-то невероятно остроумное.

— Ты права, — сказал он, и его улыбка стала мягче, почти человеческой. — Я терпеть не могу свою семью, каждое семейное собрание превращается для меня в пытку. Но брат — единственное исключение, он единственный человек в моей жизни, который не пытался меня использовать или манипулировать мной ради денег или связей.

— Использовать? — переспросила она, и её голос стал тише, она чувствовала, как что-то в её груди сжимается от его откровенности. — Звучит так, будто у тебя богатый жизненный опыт, полный предательств и разочарований.

— У меня есть деньги, — в его голосе не было хвастовства, только усталая констатация факта, будто он говорил о погоде или о цвете неба за иллюминатором. — Когда у тебя есть деньги, люди начинают видеть в тебе не человека, а способ получить эти деньги, и это превращает каждые отношения в сделку, которую нужно тщательно просчитывать.

Она знала это, она не выросла в богатстве, но она работала в мире, где деньги решали всё, где люди продавали свои принципы за повышение зарплаты, предавали друзей за долю в проекте, и каждый день она видела, как деньги делали людей уродливыми — внешне, в их жадных глазах и судорожных улыбках, внутренне, в той пустоте, которая разъедала их души, оставляя только холодный расчёт.

— А ты пытался их использовать? — её вопрос прозвучал быстрее, чем она хотела, в нём было что-то почти обвинительное, но ей нужно было знать, кто сидит перед ней — ещё один хищник или тот, кто не потерял себя в этой игре.

Он посмотрел на неё, и его глаза потемнели, став глубокими, похожими