Сосед по креслу. Мы не можем делать такое в самолёте! - Элли Чэндлер

— Вопрос вне игры, — сказал он тихо, и его голос на долю дрогнул, впервые с начала разговора он потерял свою самоуверенность, и это сделало его почти уязвимым.

— Тогда я меняю его на «желание», — она не собиралась отступать, потому что чувствовала, что они подошли к чему-то важному.

— Ты не можешь менять правила после того, как вопрос задан, — сказал он, но в его голосе не было уверенности, он знал, что она будет настаивать.

— Я только что это сделала.

Он покачал головой, и эта улыбка снова тронула его губы — какая-то грустная, почти восхищённая её упрямством.

— Хорошо, — сказал он, и его голос стал мягче, он сдался — Желание. Загадывай, но предупреждаю: я могу отказаться.

Она задумалась, на её лице отразилась работа мысли, и она смотрела на него, изучая черты его лица, пытаясь прочитать по ним ответ, который он не мог дать словами.

— Я хочу, чтобы ты сказал мне одну вещь, которую ты никогда не говорил никому.

Она видела, как он обдумывает её слова, взвешивая каждое.

— Иногда я боюсь, что стал тем, кого ненавижу, — его голос стал тихим, почти шёпотом. — Тем, кто использует людей, потому что боится, что его используют первым.

Её дыхание остановилось на секунду, и она почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди, она думала, он скажет что-то банальное, что-то, что она могла бы использовать против него, но он сказал правду — клишированную, невылизанную. Настоящую?

— Ты не стал.

— Откуда ты знаешь? — в его голосе прозвучала искренняя потребность услышать её ответ, он не иронизировал, он действительно хотел знать, верил ли кто-то в него.

— Ты только что сказал это вслух, — ответила она, и её пальцы сами собой потянулись к его руке, она коснулась его запястья, чувствуя биение пульса под кожей. — Человек, который боится, что стал монстром, не говорит об этом незнакомцам в самолёте, потому что монстры не боятся своих отражений, они ими наслаждаются.

Он посмотрел на неё долгим взглядом, и его глаза снова стали тёплыми, почти мягкими.

— Мы не незнакомцы, — сказал он, его голос стал тише, почти заговорщицким. — Твоя очередь.

— Правда, — её голос дрогнул, она боялась того вопроса, который он мог задать.

— Ты когда-нибудь влюблялась?

Она коротко засмеялась, но смех прозвучал нервно, в нём не было радости, только защитная реакция.

— Это слишком личный вопрос, — сказала она, и её пальцы нервно сжались на подлокотнике.

— Ты только что заставила меня признаться в своих страхах, — в его голосе появилась мягкая настойчивость. — Мне кажется, я заслужил право на личный вопрос, тем более что этот вопрос касается тебя, а не меня.

— Хорошо, — сказала она, и её голос стал тише, она отвела взгляд, глядя на иллюминатор, на облака, проплывающие за стеклом. — Нет. Никогда. Я всегда была слишком занята, чтобы влюбляться. Сначала учёба, потом карьера, потом попытки сделать карьеру, которую я уже построила, лучше, и это бесконечное движение вперёд, которое не оставляло времени на остановку. Спорт, дополнительная учёба, подруги, встречи, работа — всё это заполняло мою жизнь до краёв, и я думала, что этого достаточно.

— Ты не любила никого?

— Я любила свою работу, — её голос стал сухим, почти безжизненным. — Это считается? Я могла проводить за ней ночи, забывая о еде и сне, я вкладывала в неё всю себя, потому что она давала мне контроль над моей жизнью.

Он покачал головой.

— Это не считается, — сказал он, и его голос был мягким, но твёрдым.

— А что считается? — спросила она, и в её голосе появилась та нотка отчаяния, которую она не могла контролировать.

— Когда ты готов поставить счастье другого человека выше своего, — его слова падали как камни в воду, расходясь кругами в её душе. — Когда ты готов потерять себя ради него, отказаться от своих привычек, от своего комфорта, от своей защитной брони. Когда ты знаешь, что без него ты не сможешь быть той, кем стала, и эта мысль наполняет тебя спокойствием.

Она смотрела на него, чувствуя, как её лицо становится теплее, как кровь приливает к щекам, и не могла отвести взгляда, потому что он описывал что-то такое, чего она никогда не испытывала, но всегда хотела.

— Ты говоришь так, будто знаешь, что это такое, — сказала она, и её голос прозвучал хрипло.

— Я знаю, что это такое, — в его голосе появилась боль, которую он не мог скрыть. — Но не по своему примеру. Мои родители. Они любили друг друга до безумия, до потери себя, до того момента, когда их любовь превратилась в одержимость, и это безумие разрушило их.

— Это звучит ужасно, — её пальцы сами собой сжали его руку.

— Это было ужасно, — его голос дрогнул, он замолчал, глядя в одну точку перед собой, его глаза потухли. — Но иногда я думаю, что это лучше, чем никогда не знать, что такое быть любимым, лучше, чем прожить жизнь в холодном одиночестве.

Она не нашла слов, её язык присох к нёбу, она привыкла прятать эмоции за работой и планами, за списками дел, которые нужно было выполнить, но сейчас, сидя рядом с ним, она поняла, что её списки дел не спасут её от чувств, которые начали прорастать в ней, как ростки в пересохшей земле.

— Твоя очередь, — сказала она, чтобы сменить тему, и её голос прозвучал неестественно, она почти физически ощущала, как тяжесть слов повисает в воздухе.

— Правда или желание? — его голос снова стал ровным, он взял себя в руки, и она видела, как он возвращает контроль над своими эмоциями, как кирпичик за кирпичиком восстанавливает стену, которая защищает его от мира.

— Желание, — сказала она, и её голос прозвучал вызывающе, потому что она хотела посмотреть, на что он способен, хотела проверить границы его игры.

Он улыбнулся, улыбка стала опасной, в ней появился хищный блеск, она знала, что сейчас он попросит что-то, что выведет её из зоны комфорта, но она не могла отказаться, потому что сама выбрала желание, сама захотела увидеть, как далеко он готов зайти.

— Я хочу, чтобы ты сказала мне одну вещь, которую ты никогда не говорила никому, — его голос стал тише, почти интимным, он смотрел на неё так пристально, что она почувствовала, как её кожа начинает гореть под этим взглядом.

Она снова коротко засмеялась, но смех прозвучал натянутой струной, готовая лопнуть.

— Я только что сказала, что никогда не влюблялась, — в её голосе прозвучала