Сосед по креслу. Мы не можем делать такое в самолёте! - Элли Чэндлер

— Нет, — голос стал твёрже, он не собирался отступать. — Это ты сказала мне отдельно, но это не была тайна, это была просто информация. Я хочу, чтобы ты сказала мне то, что не говорила никому до этого момента.

Её дыхание стало поверхностным, она чувствовала, как где-то глубоко в ней открывается шлюз, который она держала закрытым годами, и он хотел увидеть, что находится за ним.

— Иногда я думаю, что моя жизнь — это сценарий, который кто-то написал, и этот кто-то был бездарен, — сказала она шёпотом. — Я просто исполняю роль, которую он мне дал, и у меня нет права голоса, нет выбора, и каждый раз, когда я пытаюсь изменить сюжет, он возвращает меня на рельсы, которые для меня проложили другие люди.

Он ничего не сказал, просто смотрел на неё.

— Я понимаю, что это звучит глупо, — сказала она, и её голос стал громче, как будто она пыталась убедить саму себя. — Я взрослая женщина, у которой есть работа, деньги, возможности, я должна быть счастлива, я должна чувствовать себя контролирующей свою жизнь. Но иногда я просыпаюсь утром и понимаю, что каждый день похож на предыдущий, как заезженная пластинка, и я не знаю, как это изменить, как разорвать этот круг.

В его глазах была такая глубина, что она почувствовала, как тонет в ней, как теряет себя в этом взгляде.

— Ты просто устала, — его голос стал мягким, почти ласковым.

— От чего?

— От того, что ты ждёшь, пока кто-то другой напишет тебе новый сценарий, — он наклонился ближе, его голос стал тише. — Но ты можешь написать его сама. В любой момент. Ты можешь взять ручку и переписать каждый абзац, даже если это будет больно, даже если это будет страшно.

Она хотела сказать что-то острое, хотела сказать, что он не знает её, что он не понимает, что такое жить в мире, где каждый шаг оценивают, где каждое решение анализируют, но слова застряли в горле, потому что он был прав

— Спасибо.

— Не за что.

— Твоя очередь, — сказала она, и её голос прозвучал хрипло.

— Правда.

— Ты когда-нибудь хотел, чтобы твоя жизнь была другой? — этот вопрос был для неё самой важным, потому что она хотела понять, одинока ли она в своём желании убежать от реальности.

Он улыбнулся, на этот раз грустно.

— Каждый день.

— Почему?

— Потому что я не знаю, кто я. Я всегда был тем, кем меня хотели видеть: сыном, который должен продолжать семейное дело, братом, который должен поддерживать идеальный образ, бизнесменом, который должен приносить деньги. Я никогда не был собой, я всегда носил маски, и теперь я не знаю, есть ли под ними лицо.

Она смотрела на него, и её сердце сжалось от боли за него, от этой глубокой тоски, которая звучала в его словах.

— А кто ты?

Он замолчал, и тишина длилась так долго, что она уже подумала, что он не ответит.

— Я не знаю, — сказал он, и его голос стал твёрже. — Но, может быть, я узнаю, если найду правильную причину, если найду человека, который сможет стать для меня зеркалом.

— Мы не будем обмениваться номерами, — её голос прозвучал резко, она пыталась защитить себя от него.

— Я знаю.

— Ты не попросишь, — сказала она, и в её голосе появилось раздражение, она хотела, чтобы он боролся, хотела, чтобы он доказал, что она нужна ему.

— Я не попрошу.

— Потому что это может разрушить эту забавную историю

— Я знаю, — его пальцы сомкнулись вокруг её ладони, это прикосновение было тёплым.

— Но мы можем провести эти несколько часов, пытаясь узнать друг друга.

— А потом что?

— А потом мы скажем «прощай».

Она кивнула, и когда он сжал её руку, она почувствовала, что её сценарий начал меняться, начал писать себя сам, не спрашивая у неё разрешения.

— Когда там уже стриптиз?

Глава 3. Турбулентность

Даллас Таунсенд не боялась турбулентности. Она боялась только одного — того, что ее жизнь останется такой же пресной, как куриная грудка на пару, которую она заказывала в ресторанах, потому что так было правильно. Турбулентность была просто физикой. Воздушные ямы, потоки, перепады давления. Ничего личного. Но когда самолет дернулся в первый раз, она почувствовала, как его плечо — теплое, твердое и невероятно мужское — прижалось к ее груди, и поняла, что физика здесь ни при чем.

Она могла бы отодвинуться. Могла бы вжаться в спинку кресла и сделать вид, что ничего не произошло, как делала всегда, когда незнакомые мужчины оказывались слишком близко. Могла бы уставиться в иллюминатор и притвориться, что её пульс не участился до ста двадцати ударов в минуту, что это просто реакция на турбулентность, а не на тепло его тела, просачивающееся сквозь ткань её блузки. Но вместо этого она сделала прямо противоположное. Потому что иногда, когда самолёт трясёт, единственный способ не думать о падении — это сделать что-то, что заставит тебя забыть, что ты вообще в воздухе.

Самолёт дернулся снова. На этот раз сильнее, так, что у неё ёкнуло сердце и желудок совершил кульбит, который никак не был связан с физикой. Где-то на задних рядах кто-то вскрикнул — высокий, испуганный звук, который разнёсся по салону, как рябь по воде. Стюардесса, которая проходила по проходу с тележкой, схватилась за спинку кресла и выругалась — тихо, но отчётливо, так, что Даллас услышала каждое слово и почти улыбнулась, потому что в этом хаосе, когда всё вокруг теряло равновесие и никакие списки дел не могли вернуть контроль, она вдруг поняла, что может сделать то, чего никогда не делала.

Она перегнулась через него. Через Макса. Через его плечо, через его татуировку, которая сейчас, в этом странном полумраке салона, казалась живой и извивающейся под тканью рубашки, через его запах, который теперь заполнял её лёгкие так плотно, что она почти забыла, как дышать без этого запаха — древесного, терпкого, с нотками мяты и чего-то ещё, что она не могла определить, но что оседало где-то глубоко в груди, как обещание. Она уперлась ладонью в его грудь — просто чтобы удержаться, конечно, просто чтобы не упасть, хотя на самом деле ей хотелось проверить, какой он на ощупь, бьётся ли его сердце так же быстро, как её собственное, — и выглянула в проход.

— Ого, — сказала она. Голос прозвучал ровно. Спокойно. Как будто она действительно хотела посмотреть на что-то типа облаков, но для этого ей надо было повернуться обратно к