Отпуск в Гусиновке, или председателю слово не давали - Лина Мак

Правда, на Таньке, которая крутилась рядом и ждала своего часа, да и назло. Вот только кому назло, спрашивается? Себе, как выяснилось. Себе назло я вообще талантливый, мне бы этим на жизнь зарабатывать.

Вечером, когда я сидел на крыльце и честно не думал о Любке Гусевой — не думал так усердно, что аж челюсть сводило, позвонил Гриша, помощник мой с фермы.

— Семёныч! Беда! Богдан, зараза опять гусей того!

Богдан — это мой главный гусь, который водит всех туда, куда считает нужным. Запечь бы его, да только он слишком умело справляется с этим стадом безобразия.

— Чего «того»? Конкретнее.

— Сбежали они! Через дыру у старой ивы! Всей бандой на Глафирины теплицы ушли! Штук сорок! Я свистел — ноль внимания! У них там, походу, экскурсия!

Я посмотрел на закат над Глафириным участком. Над её, значит, теперь участком. И почему-то усмехнулся.

— Ну что, — сказал я гусям заочно, — хоть кто-то из нас не боится туда идти первым.

Гуси, судя по донёсшемуся гоготу, были со мной согласны. Гуси вообще смелее хозяина. Особенно в вопросах, где хозяин двадцать лет как трус.

— Чего? — переспросил Гришка, а я понял, что вслух сказал и быстро добавил:

— Сейчас буду.

Глава 3

*Люба*

Маршрутка выплюнула меня на единственной остановке Гусиновки и укатила, победно дребезжа, и явно довольная, что избавилась. Я осталась стоять посреди родины с чемоданом Louis Vuitton, который смотрелся здесь примерно как я — вызывающе, неуместно и с претензией.

Двадцать лет. Двадцать лет каблуков, планёрок, «Любовь Петровна, у нас проблема» и «Любовь Петровна, вы гений» — второе, замечу, говорили реже, чем следовало. И вот я стою, вдыхаю запах свежескошенного сена, и что-то в груди щемит так предательски, что я на всякий случай списала это на давление.

— Любка, ты ли это? А вид-то какой! Хоть сейчас на сеновал.

Голос ударил в спину, как током.

Я знала этот голос. Этот голос двадцать лет снился мне в те ночи, о которых я не рассказывала никому, включая себя. Особенно себе! Вот себе я в таких вопросах не доверяла категорически.

Я обернулась. И-и-и… замерла. Держим лицо, Гусева, ты дерзких клиенток на завтрак ела и добавки просила.

Сергей. Серёжка. Только вместо мальчишки с соседней улицы стоял мужик. Широкоплечий, загорелый, в простой футболке, которая обтягивала всё то, что обтягивать посторонним женщинам противопоказано. Те же синие глаза. Та же усмешка, от которой у меня — чёрт побери, мне сорок два, у меня ипотечная история и хронический скепсис! — перехватило дыхание.

Организм, ты меня позоришь. Мы же договаривались.

— Серёжа? — выдохнула я. И тут же собралась, выпрямила спину, включила голос «переговоры с поставщиком».

— Сергей Семёныч, — поправил он, скрестив руки на груди. — Для тебя — хозяин фермы «Гусиный рай». И, между прочим, глава сельского совета.

— Поздравляю. Далеко пошёл. — Я демонстративно оглядела улицу. — От своего забора до сельсовета метров триста? Головокружительная карьерная траектория.

— Дальше, чем некоторые, — он прищурился, — которые сбежали в город за красивой жизнью.

Ах вот, значит, как. С места в карьер. Внутри всколыхнулось всё и сразу: та история, сплетни тёти Мани, папины крики «он тебе не пара!», его молчание — оглушительное, как сирена. Двадцать лет назад я бы уже орала. Но двадцать лет — хорошая школа: я научилась переплавлять «больно» в «остроумно». Профдеформация. Зато бесплатно и без побочек. Почти.

— Красивая жизнь, Серёженька, — я неторопливо поправила очки, — это когда мужчина, встретив женщину после двадцати лет разлуки, и помогает ей донести чемодан. А не стоит посреди дороги и меряется... сельсоветами.

Уголок его рта дёрнулся. Дёрнулся! Записываем: один-ноль.

— А тебе помощь нужна? — он склонил голову набок. — Ты ж у нас из этих. Из «всё сама».

— Из этих, — согласилась я. — «Всё сама» — потому что рассчитывать, как показала практика, больше не на кого. Практика у меня, Серёж, обширная. Двадцать лет практики. С занесением в трудовую.

Что-то мелькнуло в его глазах — быстрое, внимательное. Но он тут же спрятал это за ухмылкой:

— На теплицах-то обживаться будешь? Ты хоть знаешь, с какой стороны к огурцу подходить?

— Узнаю. Без твоих советов. У меня богатый опыт работы с колючими, зелёными и бесполезными. Ты не поверишь, насколько богатый.

— Посмотрим, — протянул он.

И тут — я клянусь, это было как чеховское ружьё, только пернатое — откуда-то сбоку к нему вышел гусь. Просто вышел, деловито, как секретарь к начальнику. Сергей, не глядя, подхватил его под мышку, кивнул мне и зашагал к машине. Гусь смотрел на меня через его локоть взглядом «а вы, женщина, по какому вопросу».

Я стояла и смотрела ему вслед. На спину. На плечи. На... так, ладно, не только на спину, я взрослая свободная женщина и имею право на визуальную инвентаризацию имущества района.

Внутри всколыхнулось то самое, чему я двадцать лет не давала имени. Я затолкала это обратно, утрамбовала опытом, придавила сверху разводом.

И поняла — началось.

Что именно началось, уточнять у себя не стала. Себе я, повторюсь, не доверяла. И, как выяснилось позже, — правильно делала.

Глава 4

*Люба*

Дом встретил меня скрипом двери, протекающей крышей и запахом, от которого подкосились колени: сушёные травы, валерьянка и что-то неуловимо тёплое — детство, наверное. Детство, оказывается, всё это время хранилось здесь, в доме с резными наличниками, аккуратно, как варенье в погребе.

Кстати, о варенье. В сарае, среди хлама, я нашла банку с надписью тёткиным круглым почерком: «Варение — Любочке». Стояла, ждала. Год выпуска — прошлый.

Она варила его мне каждый год. Каждый год, все двадцать лет, пока я «закрывала сезоны».

И вот тут меня прорвало. Не на разводе, где я была собранная, как автомат Калашникова. Не на банкротстве, где я держала лицо так, что судья, по-моему, побаивался. А над банкой варенья, в пыльном сарае, в резиновых тапках. Логично, Гусева. Очень логично. Ревела я минут двадцать, качественно, с подвываниями — благо акустика в сарае прекрасная, а слушателей, кроме мышей, не было.

Потом вытерла лицо, открыла банку, съела три ложки прямо пальцем — простите, тёть Глаш, вилки не нашла — и пошла инспектировать наследство.

Инспекция показала: три гектара теплиц в состоянии «декорации к фильму про апокалипсис, малобюджетному». Плёнка в лохмотьях, каркасы ржавые, внутри — джунгли, в которых, кажется, кто-то жил. Возможно, до сих пор.

И вот странность: руки чесались. Не набрать юриста, не составить претензию, не «оптимизировать актив». А засучить рукава — и вычистить.