Исступление - Мег Смиттерман

Я вбиваю посадочные координаты непослушными от холода пальцами. Я могла бы прибавить температуру в кабине, но я не в духе, а когда я не в духе, на меня находит упрямство. Страдания ради страданий кажутся каким-то извращенным способом контроля над обстоятельствами. Я упиваюсь напряжением в мышцах, дискомфортом в почти онемевших пальцах ног и жду, когда запустится автоматическая последовательность посадки.

Пока мы снижаемся, из пассажирского отсека доносится навязчивое песнопение. Голос Ирены низкий и мелодичный. Я бросаю взгляд на экран с камеры пассажирского отсека и вижу, что она пристегнута, ее глаза закрыты, а горло пульсирует в такт песне. Она никогда не делала этого раньше, никогда не пела на корабле. Этот звук странно действует на меня. От него по коже бегут мурашки. Из-за него мне хочется встать и пойти к ней. Но я остаюсь на месте, надежно пристегнутая к своему креслу.

Я нажимаю кнопку внутренней связи.

— Сестра Ирена, посадка через семь минут. Впереди зона турбулентности, так что проверьте ремни безопасности. Не хочу соскребать ваши мозги со стены, мне за это мало платят. — По идее, это должно было прозвучать как шутка, но я жалею о ней в ту же секунду, как произношу. Она лишь поднимает со дна воспоминания, которые я предпочла бы забыть.

Ирена не прекращает петь.

Я ежусь и снова нажимаю кнопку связи.

— Слышите?

Но она только поет и поет, откинув голову назад, всё так же с закрытыми глазами. Она вообще меня слышит? Или же погрузилась в такие глубины поклонения, которые доступны лишь истинно верующим или настоящим безумцам? Я обреченно вздыхаю, уповая на то, что с ее ремнями все в порядке. Она умная женщина, а я хороший пилот.

Звук ее голоса медленно нарастает, становясь невероятно громким, резонируя по кораблю, словно темная вуаль, пока не ложится на мое тело, и я вдыхаю его, как дым. Он льнет ко мне, тонкий, как паутина, но настойчивый. Я сжимаюсь в кресле и позволяю ему окутать меня. Я хочу, чтобы эта мелодия утешила меня, пока корабль снижается, пока его корпус, которому уже несколько десятилетий, пересекает границу атмосферы во вспышке света и звука — трясущаяся металлическая коробка между мной и космосом.

И в момент невесомости, после того как мы прорываемся на сторону жизни, из бесконечной тьмы в колыбель невозможного — к зелени, синей воде, тяжелым вздохам и дождю, стекающему с темных листьев, — песня Ирены достигает крещендо. Атональная, до боли прекрасная, она заставляет мое сердце биться в неистовстве. Я опускаю звездный экран и смотрю на планету внизу. Я представляю, что песня описывает то, что я вижу, пока корабль планирует вниз к угольно-черной горной цепи, словно Ирена отмечает наше продвижение этой запредельной мелодией.

Я совершила сотни подобных посадок. Но никогда в процессе я не была так взволнована. Или так встревожена. Ирене удалось взять нечто обыденное и вылепить это умелыми руками, согревая глину и придавая ей форму первозданной красоты; непостижимого ужаса.

Потому что эта мелодия въедается в мои сухожилия. Она проникает в сердце и, кажется, хочет поселиться там. Более того, она окрашивает мое подсознание в его цвета. На краткое мгновение мне кажется, что он здесь, со мной в кабине, обнимает меня, его бесконечные руки покрывают всё мое тело. Я почти хочу сдаться. Я чувствую себя оторванной от реальности, неподконтрольной. Я чувствую себя дикой. Я чувствую себяживой.

Затем корабль вздрагивает, и я резко прихожу в себя. Голос Ирены затихает по мере нашего приближения к месту посадки. Я понимаю, что слова, которые она поет, звучат на языке, которого я никогда раньше не слышала — гортанном и странном. Интересно, поют ли колонисты на неведомых языках, словно евангелисты древней Земли? Бессмысленные фразы, призванные стать посланиями от самого Бога.

Я подозреваю, что Ирена поет своей Скорби, прося о благополучной посадке. Будь я религиозной, я бы пела именно об этом, туго затянув ремень безопасности, надежно фиксирующий меня на месте, с толстыми лямками на груди, устроив ноги в стременах, пока мир стремительно мчится мне навстречу.

3

Колонию едва ли можно назвать колонией. Это даже на деревню не тянет — так, кучка маленьких строений, приютившихся у отвесной черной скалы, которая, кажется, уходит ввысь на многие мили. С южной стороны деревни извивается пенистая, питаемая ледником, река. Вокруг раскинулся лес: он карабкается по холмам, примыкающим к скале, тянется вдоль реки и сгущается у горных выступов на северо-западе. Пейзаж здесь суровый, первозданный и древний. Ума не приложу, где сестры занимаются своим так называемым фермерством.

Сама деревня не похожа ни на одно поселение, что я когда-либо видела. Здания построены из камня. Черноватые, под стать голой скале позади них, они выстроены так, словно по инструкциям из какого-то исторического трактата. Я видела подобные картины — иллюстрации в сборниках сказок или в хрониках Старой Земли. Каменные дома, словно шапками, увенчаны толстыми соломенными крышами. А двери всех домов выкрашены в яркий, кричащий оранжевый цвет.

Я бывала во множестве диковинных колоний, поселений и даже в бандитских убежищах. Я видела людей, живущих в пещерах, выдолбленных в горах мусора. Я видела роскошные дома на частных планетах, окруженные тысячами миль дикой природы: их фасады были из стекла и хрома, а интерьеры сияли, как заблудшие звезды. Я видела целый город в кронах реликтового леса, где дома гнездились среди крепких ветвей, а вместо улиц от дерева к дереву вели раскачивающиеся мосты.

Но эта деревня с ее черными каменными хижинами, которые, кажется, возникли откуда-то из самого вневременья, поражает меня в самое сердце. Тупая рана, медленное кровотечение. Заходящее солнце отражается от выкрашенных дверей, ярких и странных.

Для посадки моего корабля здесь почти нет места. Посадочные координаты указывают, что я должна припарковаться прямо в центре деревни, судя по всему, на главной площади. Я чувствую себя так, словно совершаю кощунство, выпуская шасси, пока реверсивные двигатели яростно вскрывают траву и землю.

Тем не менее посадка проходит мягко, и, заглушив двигатели корабля, я медленно выдыхаю. Все в порядке. Я в порядке. То, что я видела на дисплее… это была чепуха. Сейчас все кажется неправильным, но со временем станет легче.

Я резко встаю — настолько резко, что кровь приливает к голове. Закрываю глаза и прижимаюсь лбом к прохладной кожаной спинке кресла, ожидая, пока пройдет головокружение.

— Мидония? — раздается приглушенный