Пламя в оковах - Хейзел Пейдж

задней стороне шеи выступили бисеринки пота, и я быстро порылась в своей сумке под сиденьем в поисках лосьона, блокирующего запах. Я мазнула им по запястьям и шее, прежде чем снова устроиться в тепле Алекса.

— М-м-м, вкусно пахнет, — прокомментировал он.

Ещё бы ему не понравилось. Я пахла как бета. Мой едкий цветочный лосьон идеально подходил для маскировки моего настоящего запаха. Не то чтобы у меня был сильный естественный запах — я принимала подавители уже почти десять лет.

Альфы были чувствительны к запахам. Они ненавидели резкие лосьоны и парфюм. Я тоже терпеть не могла эту вонь — от неё у меня мурашки по коже бегали, — но она помогала скрыть мой слабый запах омеги, поэтому я мазалась им каждый ёбаный раз, когда выходила из дома.

Я на дух не переносила магазинную дрянь, напичканную химикатами и консервантами, и предпочитала делать лосьон сама. Папа показал мне как. Он часто тестировал парфюм своим альфа-нюхом, чтобы определить, насколько отталкивающим он получился. Чем резче цветочный запах — тем лучше.

За нашей хижиной был небольшой сад, где росли розы, айва, календула и пионы. Я сушила цветочные лепестки, вымачивала их в масле несколько недель, а затем смешивала с маслом ши или пчелиным воском, чтобы делать лосьоны и твердые духи.

Папа также научил меня делать нелегальные подавители, которые я принимала ежедневно. Мы делали капсулы из растения под названием плакучая фиалка. Её выращивание каралось законом — вот почему наша хижина находилась глубоко в лесах Ничейной земли.

У папы уходило больше часа, чтобы добраться до женской клиники в Фэлкон-Сити, где он работал. Ему приходилось уходить пешком ещё до восхода солнца и топать почти две мили до своей машины, прежде чем выехать на дорогу.

Каждый раз, когда я думала о папе, о том, чем он пожертвовал, чтобы защитить меня и подарить мне свободу, меня накрывал острый приступ вины пополам с горем.

Я скучала по нему.

Он мог бы винить меня в смерти матери. Он любил её так сильно, как только мужчина может любить женщину, и её потеря его подкосила. Я бы не стала винить его, если бы он меня возненавидел. В конце концов, она умерла из-за меня.

Роды омег славились своими осложнениями. Кровоизлияния, сепсис, тромбы, инсульты и преэклампсия были лишь малой частью того множества причин, от которых матери-омеги умирали при родах. Именно от последнего моя мать и скончалась.

Мой отец был тем самым врачом, который принимал меня. И хотя он не винил меня в смерти матери, я знала, что он винил себя. Считал, что мог бы сделать больше, несмотря на то, что прекрасно осознавал все риски, связанные с родами омег. Вот почему нас сейчас осталось так мало, и вот почему Арка так отчаянно жаждала нас заполучить.

Быть омегой означало обязательный призыв — то же самое касалось и альф. И те, и другие были обязаны по закону сдаться военным Арки по достижении восемнадцати лет. Некоторые омеги и альфы даже записывались в программы ранней подготовки. В шестнадцать лет омеги часто поступали в тренировочные центры, чтобы обучиться этикету и подчинению, стремясь попасть в желанную стаю. Арка отдавала таких омег только самым ценным подразделениям с хорошими связями.

База данных Арки отслеживала каждого известного омегу и альфу от рождения до самой смерти. Медперсонал колол каждого младенца сразу после рождения, чтобы провести тест на принадлежность, и эти несколько драгоценных капель крови решали их судьбу. Все больницы и клиники ниже Пограничного фронта отправляли эти результаты в базу данных Арки для каталогизации.

Папа однажды рассказывал мне, что до того, как мир изменился, история болезни была частной и защищалась чем-то, что он называл HIPAA. Именно Арка пролоббировала публичный доступ к личным медицинским картам. Когда начались мутации, людей охватил страх, и вскоре после этого законы стремительно изменились. Всего через несколько лет вступили в силу законы об обязательном призыве для альф и омег.

Мир изменился задолго до моего рождения. Некоторые приписывали мутации статусов эволюции, но даже сейчас среди сторонников теорий заговора ходили слухи, что на самом деле во всём виновата Арка. Возможное применение химического оружия против населения, военные испытания, пошедшие не по плану. Теории находились на любой вкус.

Арка совала свой нос везде ещё до того, как мир изменился. Они владели большинством бытовых брендов, имели множество оборонных контрактов, контролировали почти все корпорации в стране и управляли политической повесткой за закрытыми дверьми. Их стремительный захват власти никого не удивил, когда мир погрузился в абсолютный хаос. Отказ от частной жизни стал ничтожной платой за безопасность.

Единственные омеги, которые могли скрыть свой статус, рождались вне больниц, и они редко переживали тяжелые роды. Мой отец рискнул всем, чтобы спрятать меня. Судя по осложнениям у матери, он заподозрил, что я омега. Действуя быстро, он уколол другого младенца в реанимации и отправил дубликат крови на тестирование статуса.

На бумаге я была — и для всех остальных выглядела — как бета.

Никто не знал моего секрета.

По мере приближения к КПП я теребила удостоверение личности, висящее на шнурке у меня на шее. Это была лёгкая пластиковая карточка, но она казалась тяжелой, как цепь, заставляя мою тревогу ползти вверх. На лицевой стороне была моя фотография: легкая улыбка, большие голубые глаза и крупный черный штрих-код под ними.

Роуэн Изабель Майлз, Бета, 26, Женщина, Без пары.

Мое второе имя было прощальным подарком от матери. Её звали Изабель, и это была единственная связь с ней, которая у меня когда-либо была. Единственная частичка её, которую я носила с собой, учитывая, что мне даже не довелось с ней встретиться.

Папа часто говорил, что я — вылитая мать, с такими же голубыми глазами и поразительными волосами. Конечно, я видела её на нескольких фотографиях, но на каждом снимке она выглядела по-разному. Я даже не уверена, что узнала бы её, материализуйся она однажды прямо передо мной. Мы были просто незнакомками, разделяющими одно имя, и хотя я оплакивала потерю матери, мой отец восполнял её отсутствие всеми возможными способами.

Я тревожно пялилась в окно по мере того, как мы подъезжали к КПП. Вокруг машины клубилась пыль, но я смогла разглядеть Билли, стоящего у баррикады в ожидании проверки наших удостоверений. Его знакомое лицо значительно успокоило мои нервы, когда я передала свою карточку Малкольму на переднее сиденье.

Снаружи Билли постучал костяшкой пальца по стеклу, и Малкольм медленно опустил его с помощью ручной рукоятки. Этот старый