Развод с Некромантом: Верни Моё Сердце! - Виктория Северина

— Хорошо, — произнесла она наконец, возвращаясь к столу. Адриан недоверчиво нахмурился. Мирель взяла свой бокал, сделала небольшой глоток и поставила его обратно. Вино оказалось слишком сладким. Раньше она любила именно это вино; сейчас вкус неожиданно вызвал раздражение. — Ты хочешь развода. Я услышала. Дом в Элмаре можешь оставить себе, пока мы не решим всё остальное. Я не собираюсь сегодня обсуждать слуг, деньги и то, какое положение мне позволят сохранить при дворе. Есть только одна вещь, которую я хочу знать сейчас.

Она произнесла это настолько спокойно, что Адриан, кажется, действительно расслабился. Возможно, решил, что самое трудное уже позади. Он слегка откинулся на спинку стула и кивнул: — Спрашивай. Я отвечу честно, насколько смогу. — Мирель подумала, что двадцать лет назад обязательно ухватилась бы за эти слова и немедленно потребовала объяснить, насколько именно он способен быть честным после нескольких месяцев тайной связи. Но сейчас вопрос был другим. Он возник неожиданно, хотя должен был появиться с первой минуты разговора. Наверное, потому что предложение об Элмаре наконец обрело для неё конкретную форму: дом, сад, река, несколько часов пути до столицы. Несколько часов — и не больше. Мирель вспомнила свадебную ночь, которой почти никогда не позволяла себе вспоминать целиком. Холодный камень под спиной. Лицо молодого Адриана над ней. Его рука, сжимавшая её пальцы. Боль, от которой мир на мгновение стал белым, и собственное сердце, лежащее потом в серебряной чаше, ещё живое, ещё бьющееся, пока он шептал старые слова рода. Тогда она была двадцатидвухлетней девушкой и верила, что вечность рядом с любимым мужчиной не может быть страшной.

— Когда мне вернут сердце? — спросила Мирель.

Адриан не ответил.

Она сразу увидела, что попала не туда, куда он ожидал. За весь вечер он заранее подготовил ответ на измену, на возраст Эстель, на наследника, на деньги, на дом и даже, наверное, на обвинение в том, что выбросил жену после двадцати лет. Но этот вопрос в его красивую, тщательно выстроенную беседу не помещался. Адриан медленно выпрямился, лицо его стало неподвижным, а рука, лежавшая возле бокала, сжалась так сильно, что побелели костяшки. Мирель следила за ним и впервые за весь вечер почувствовала нечто настоящее — не боль, ещё нет, но тонкое, почти забытое беспокойство.

— Сердце останется в усыпальнице, — сказал он наконец. Голос звучал осторожно, как у человека, ступившего на тонкий лёд. — Это никак не связано с нашим разводом.

Мирель несколько секунд просто смотрела на него. Потом перевела взгляд на собственную грудь, прикрытую тёмно-синим платьем, и невольно положила ладонь чуть левее середины. Там под рёбрами билось то, что лекари называли тенью, заменой, созданной свадебным обрядом. Она никогда не ощущала разницы. Двадцать лет тело послушно жило, дышало, уставало, иногда болело, и только в очень редкие ночи Мирель просыпалась с непонятной пустотой внутри, будто чего-то важного не хватало не душе, а самой плоти. Тогда Адриан обычно притягивал её к себе и говорил, что это последствия связи, ничего опасного. Мирель верила. Ей не приходило в голову спросить, почему связь, заключённая ради общей жизни, должна пережить их общую жизнь.

— Повтори, — попросила она тихо.

— Сердечный ковчег останется в родовой усыпальнице, — произнёс Адриан уже твёрже. Поняв, что отступать поздно, он вернулся к привычной уверенности. — Мирель, ты знала, что свадебная связь создаётся на всю жизнь. Развод расторгнет наши семейные обязательства перед людьми, но не то, что было сделано в день обряда. Сердце принадлежит усыпальнице рода. Оно не может просто путешествовать с тобой из дома в дом.

— Моё сердце принадлежит усыпальнице рода? — переспросила она. На этот раз что-то внутри всё-таки сдвинулось. Не вспыхнуло — именно сдвинулось, словно тяжёлая плита, много лет лежавшая неподвижно, наконец дала трещину. — Я правильно тебя услышала?

— Не цепляйся к словам, — сказал Адриан и поднялся. Он подошёл ближе, остановившись по другую сторону стола, будто уже опасался сокращать расстояние между ними полностью. — Твоё тело связано с сердцем, сердце связано с родовой землёй. Так устроен обряд. Ты прожила с этим двадцать лет и ни разу не считала его жестокостью.

— Потому что двадцать лет считала себя твоей женой, — ответила Мирель. Теперь голос звучал иначе, и она сама это услышала. — Потому что лежала на том камне добровольно и позволила тебе вынуть сердце, когда ты сказал, что мы связываем две жизни в одну. Я не помню, чтобы ты тогда добавил: даже если однажды я выберу другую женщину, твоё сердце всё равно останется у меня.

Адриан прикрыл глаза, на мгновение став старше. — Я не выбираю между двумя женщинами так, как ты сейчас это представляешь, — произнёс он с усталостью. — И сердце не находится у меня. Оно защищено в усыпальнице. Тебе ничего не угрожает. В Элмаре ты будешь достаточно близко к родовой земле, чтобы связь оставалась устойчивой. Я всё предусмотрел.

Эти последние слова сделали больше, чем измена, признание в связи с пророчицей и двадцать шесть лет её возраста вместе взятые. Мирель смотрела на мужа и вдруг поняла, почему именно Элмар. Почему не дом у моря, который он когда-то обещал ей купить. Почему не северное поместье, где летом было прохладнее. Почему в его предложении уже было место, выбранное заранее и без неё. Адриан действительно всё предусмотрел. Он нашёл молодую истинную, решил получить от неё ребёнка, отвёл прежней жене красивый дом, назначил содержание и даже позаботился о том, чтобы она не умерла, попытавшись слишком далеко уйти от собственного сердца.

— А если я не захочу жить в Элмаре? — спросила Мирель. Адриан ничего не сказал, и молчание оказалось ответом раньше слов. Она сделала шаг к нему. — Если я захочу уехать на север? К морю? За границу? В любое место, которое не выбрал для меня ты?

— Далеко от ковчега тебе станет плохо, — сказал он наконец. — Чем больше расстояние, тем опаснее. Именно поэтому я прошу не делать глупостей из-за первой обиды. Ты свободна выбрать любую жизнь, Мирель, пока остаёшься в пределах безопасного расстояния. Это не наказание. Это условие, которое существовало с первого дня нашего брака.

Она могла бы закричать. Наверное, прежняя Мирель закричала бы. Могла бы ударить его, разбить бокал, потребовать немедленно вернуть то, что принадлежало ей прежде, чем она узнала его имя. Вместо этого женщина стояла посреди столовой и смотрела на мужа так долго,