Истинная для врага Дракона - Милана Вейр

Потом Велиар ударил отца в крыло.

Отец рухнул на каменные плиты уже в человеческом облике. Раненый, весь в крови, он все же поднялся и выхватил меч. Велиар навис над ним драконом — огромный, ослепительный, страшный, с пастью, полной огня.

Я до сих пор не понимаю, как отец устоял.

Он встретил чудовище не бегством, не мольбой, а клинком. Когда Велиар бросился на него, отец шагнул прямо под удар, пропустил когти почти у самого плеча и вонзил меч туда, где под броней чешуи билось сердце.

Огненный дракон взревел так, что у меня заложило уши.

А потом рухнул.

Отец победил, но сам едва держался на ногах. Велиар Голденфлейм погиб. Адриан в тот же день стал новым королем Земли Огня.

Я никогда не забуду взгляд, который он бросил на нашу семью.

В нем было столько ненависти, столько боли и жажды мести, что у меня перехватило дыхание. Я знала, как сильно Адриан любил отца. И не могла осуждать его горе. Но именно тогда поняла: между нами выросла пропасть, через которую уже не перекинуть мост.

Через месяц армия Земли Огня во главе с Адрианом пересекла нашу границу и захватила первый город.

Началась война.

Беспощадная, кровавая, все пожирающая. Адриан шел к Северице, не щадя никого. Горели укрепления, деревни, мосты, склады с зерном. Люди бежали на север, к столице, но война догоняла их быстрее, чем они успевали искать защиты.

Отец, еще не оправившийся от ран, отправил на фронт Ратмира.

А через три месяца во дворец доставили ларец.

В нем лежал окровавленный плащ моего брата. Тот самый, с родовым знаком на застежке. Ткань была разорвана у груди, темная от крови и грязи. К плащу приложили сломанный клинок Ратмира.

Подарок от Адриана.

Для отца это стало последней каплей.

Обезумев от горя, он сам возглавил армию. Его ответные удары были не менее жестокими. Пленные перестали возвращаться домой. Города, перешедшие на сторону Земли Огня, наказывали так, чтобы остальные боялись даже думать о сдаче.

Война превратилась в мясорубку.

А я разрывалась между тем, что должна была чувствовать, и тем, что чувствовала на самом деле.

Мне были дороги отец и Ратмир. Я скорбела по брату, боялась за наш народ, ненавидела эту войну. И все же сердце каждый раз болезненно сжималось, когда я слышала имя Адриана.

Я боялась собственных мыслей. Если бы кто-то узнал, меня бы назвали предательницей. И, может быть, не ошиблись бы.

Наверное, именно эти постоянные метания, страх и бессонные ночи окончательно подточили мои силы. Поэтому сухой мор и сразил меня так легко.

Какая-то часть меня даже обрадовалась болезни.

Не потому, что я хотела умереть по-настоящему. Нет. Просто боль стала такой плотной, такой невыносимой, что мысль о конце показалась почти милосердной.

Но я выжила.

Тетя Северина приехала во дворец, чтобы ухаживать за мной. Она поила меня горькими отварами, заставляла есть, держала мою руку, когда жар возвращался, и каждый день повторяла одно и то же:

— Пока человек жив, надежда тоже жива. Если ты умрешь, твой отец этого не переживет. Теперь ты его единственный ребенок, Астерия. У тебя есть долг перед родом.

Мне пришлось напомнить себе, что прежде всего я княжна. И только потом — восемнадцатилетняя девушка, безнадежно влюбленная во врага.

Я поклялась, что никто никогда не узнает о моей слабости.

Теперь я не имела права любить Адриана. Еще меньше, чем раньше.

Он был убийцей моего брата. Человеком, прошедшим мечом и огнем по моей земле. Королем, чье имя матери шептали детям вместо страшной сказки.

И все же мне с трудом верилось, что это один и тот же Адриан.

Каким я знала его раньше?

Сдержанным. Воспитанным. Аристократичным до холодности. Настоящим лордом с безупречными манерами. Он умел быть вежливым даже с теми, кто стоял гораздо ниже его по положению. Никогда не повышал голос без нужды, никогда не позволял себе грубости на людях.

И при этом никто не мог сравниться с ним в воинском искусстве.

Я не раз тайком наблюдала, как он тренируется. В такие минуты Адриан менялся. В янтарных глазах вспыхивал хищный огонь, привычная сдержанность исчезала, и наружу выходил зверь — сильный, изящный, опасный. Меч становился продолжением его руки. Каждое движение было точным, быстрым, безжалостным.

Сердце замирало, когда я видела его таким.

Но даже тогда Адриан не терял контроля. Он прятал чувства глубоко, позволяя другим видеть только холодную маску.

Настоящего, неприкрытого Адриана я видела всего один раз.

Над телом его отца.

Его боль и ярость были такими обнаженными, что внутри меня все скручивалось от жалости. Мне хотелось верить, что это пройдет. Что однажды вернется прежний благородный лорд, которого я так отчаянно любила. Но что-то подсказывало: Адриан не остановится, пока не утолит жажду мести.

Я тяжело вздохнула, провела пальцами по дорогому лицу на портрете и спрятала медальон под ворот платья — ближе к сердцу, рядом с портретом матери.

Дверь распахнулась.

В комнату вошла тетя Северина.

Я удивленно подняла голову. Она была взволнована — настолько, что даже не пыталась скрыть этого. Для тети, привыкшей держать себя в руках при любых обстоятельствах, это было почти страшнее крика.

— Что случилось? — спросила я.

Северина остановилась посреди комнаты и прикусила губу.

— Все кончено, девочка, — выдохнула она. — Мы проиграли. Твой отец убит. Король Адриан идет сюда, чтобы занять дворец. Нам нужно немедленно уезжать.

Сначала я не поняла.

Слова будто ударились о невидимую стену и рассыпались, не доходя до смысла.

Отец убит.

Мы проиграли.

Адриан идет сюда.

Только когда за спиной тети раздался тихий кашель, я заметила незнакомца в пыльной дорожной одежде.

Я напряглась. Впустить постороннего мужчину в покои княжны — нарушение, за которое в другое время наказали бы всех слуг на этаже. Но сейчас другое время закончилось.

Мой мир уже рухнул. Этикет больше не мог его удержать.

— Это лорд Кайран Тангрид, — сказала Северина, кивнув на незнакомца. — Он принес весть и хочет помочь нам бежать.

Я всмотрелась в лицо бородатого мужчины, пытаясь понять, почему его имя кажется знакомым.

Незнакомец сдернул накладную бороду и парик.

И я узнала его.

Лорд Кайран Тангрид. Верный соратник моего отца. Человек, о котором при дворе говорили вполголоса.

Его обычное лицо — мрачное, резкое, неулыбчивое — вызывало у придворных нервную дрожь. В нем было что-то такое, что заставляло