Дважды нелюбимая жена. Найду счастье в северном лесу - Тая Вальд

точку и не исчезла за снежным вихрем. Я осталась стоять на одном месте, в своём дурацком тонком платье, и смотрела в ту белизну, что поглотила их, чувствуя, как ледяные слёзы замерзают у меня на щеках.

Это и вправду был конец. Все те глупые, наивные надежды, что вспыхнули во мне в тронном зале, разбились о суровую реальность этого леса. Здесь не было заброшенных замков, готовых принять опальную героиню. Здесь не было ни души. Только снег, ветер и тишина, такая оглушительная, что от неё закладывало уши.

Я заставила себя идти, потому что стоять на месте означало умереть ещё быстрее. Ноги, обутые в лёгкие шелковые туфельки, проваливались в сугробы по колено, и каждый шаг давался с невероятным трудом. Холод, который поначалу был просто неприятным ощущением на коже, теперь впивался в меня тысячами стальных игл. Он проникал сквозь ткань платья, жёг лёгкие при каждом вдохе, сковывал мышцы.

Шла, не разбирая дороги, потому что дороги здесь не было и быть не могло — только бесконечные снежные холмы, чёрные стволы голых деревьев, выстроившиеся как частокол, и низкое свинцовое небо, из которого сыпалась колкая снежная крупа.

Ветер выл, и этот вой казался мне голосом самого леса — безразличным и по-настоящему враждебным. Он не просто дул, он словно бы изучал меня, облизывал холодным языком, пробуя на вкус мою беспомощность, и я чувствовала, как моя жизнь медленно и неуклонно уходит из тела, впитываясь в эту белую, ненасытную пустоту.

Мысли путались, в голове возникали обрывки воспоминаний — тёплый свет люстры в моей квартире, торт, голос мужа…

Ирония судьбы была потрясающей — сбежать от одиночества в пустой квартире, чтобы умереть в одиночестве в лесу.

Это было настолько нелепо, что мне даже захотелось смеяться, но вместо смеха из горла вырвался лишь пар. Силы покидали меня. Ноги подкосились, и я рухнула в сугроб. Он оказался на удивление мягким, словно пуховое одеяло. И не таким уж холодным.

Холод отступал, уступая место странному, обманчивому теплу, которое начало разливаться по телу. Я знала, что это плохой знак, что это последняя уловка замерзающего тела, но бороться уже не было ни желания, ни возможности. Апатия окутала моё сознание. Что ж, вторая жизнь оказалась ещё короче, чем первая. Я закрыла глаза, готовая отдаться этой белой, безмолвной смерти.

И тут сквозь пелену надвигающегося забытья я увидела тень. Огромную, тёмную, она отделилась от стволов деревьев и двинулась в мою сторону. Медведь… — промелькнула у меня последняя связная мысль. — Конечно, медведь. Идеальный финал. Не успев даже толком родиться заново, быть съеденной диким зверем. Я попыталась пошевелиться, отползти, но тело больше не слушалось. Я могла лишь лежать и смотреть, как огромная чёрная фигура приближается, переставляя мощные лапы. Она была намного больше, чем я представляла себе медведей, и двигалась как-то слишком прямо, слишком плавно. Но разум уже отказывался анализировать. Я зажмурилась, ожидая когтей или зубов.

Но вместо звериного рыка я услышала тяжёлое, ровное дыхание прямо над собой. Потом почувствовала, как что-то грубое и тёплое накрыло меня с головой — пахло снегом, мокрой шерстью и чем-то древесным, смолистым. Пахло… лесом. И тогда сильные руки подхватили меня. Не ухватили, не схватили, а именно подхватили, как ребёнка, прижав к чему-то твёрдому и невероятно тёплому, несмотря на пронизывающий холод. Это было моё последнее ощущение — безопасность этих рук, этот запах сосны и снега, и полное, абсолютное истощение, накрывшее меня с головой.

***

Сознание возвращалось медленно и нехотя. Первым делом я почувствовала тепло. Сухое, ровное тепло, исходящее откуда-то спереди, и мягкую тяжесть на себе. Потом до меня донеслись звуки — уютное потрескивание, шипение, короткий, металлический скрежет. Я лежала на чём-то мягком, укутанная во что-то невероятно тяжёлое и тёплое. Пахло дымом, кожей и тем самым древесным, смолистым ароматом, что я запомнила перед тем, как отключиться.

Я заставила себя открыть глаза. Сначала я ничего не поняла. Я находилась в огромном помещении, которое было похоже одновременно и на пещеру, и на дом. Одна стена и часть высокого потолка были из тёмного камня, по которому струились блики от огня. Но это была не грубая пещера дикаря — в камень были вмурованы толстые, тёмные балки, образующие каркас, а остальные стены были аккуратно сложены из брёвен, тёмных от времени. Дерево и камень сливались здесь воедино, создавая странное, но невероятно уютное и надёжное убежище, будто сама скала разрешила человеку встроить жилище в своё нутро.

В стене напротив, прямо в каменной породе, был выдолблен огромный камин, где ярко пылали поленья, отбрасывая тёплый свет на простые, но прочные деревянные полки. Они ломились от всякой утвари — глиняных кружек, деревянных мисок, плетёных корзин и свёртков из грубой кожи.

Я лежала на широкой низкой кровати, сложенной из тёмного дерева и заваленной таким количеством шкур, что я утопала в них, как в облаке. Поверх меня лежало ещё несколько тяжёлых меховых одеял, и под их весом я чувствовала себя в полной безопасности.

Как тольок я попыталась приподняться на локте, всё тело отозвалось пронзительной болью — мышцы ныли, кожа на лице и руках горела. Я тихо застонала.

Тут же скрипнул пол, и из тени отделилась высокая фигура и двинулась ко мне. Он был таким большим, что на мгновение мне снова стало страшно. Он был настоящим великаном, на голову, а то и полторы, выше любого мужчины, которого я видела. Он был одет в простые, грубые штаны и тунику из тёмной ткани, сверху была накинута короткая, меховая жилетка. Его плечи были невероятно широкими, а в осанке чувствовалась мощь. Но не его размер заставил моё сердце забиться в груди с новой, совсем не связанной со страхом силой.

Его волосы были белыми, как снег, длинные пряди спадали на плечи. А глаза... ледяные, цвета зимнего неба. В них читалась такая сила, что я почувствовала себя букашкой. Но страх почему-то не пришёл — лишь любопытство.

Черты лица — резкие, будто топором вырубленные. Не красавец, но оторваться невозможно. По щеке от виска до скулы — тонкий серебристый шрам. Когда он поправил полено в камине, я разглядела его руки — всё в старых шрамах, будто он голыми руками отбивал это жилище у лесных чудовиш.

Мы молча смотрели друг на друга. Я — в ступоре, вызванном его внешностью и осознанием того, что я жива и нахожусь в тепле. Он — с безмолвной, тяжёлой задумчивостью.

Мой внутренний радар, откалиброванный за пятьдесят лет