Академия Боли. Я умру вместо принца - Кристина Юрьевна Юраш

Лиада Торос.

Двадцать один год.

Седьмой курс.

Магический резерв — высокий.

Физическая выносливость — удовлетворительная.

Психическая устойчивость — высокая.

Особые отметки: дочь казненного бунтовщика.

На полях, рядом с моим портретом, где я смотрела на мир испуганными, но упрямыми глазами, стояла короткая, размашистая резолюция чернилами цвета запекшейся крови: «Одобрено!». Но помимо этого были еще заметки. Напротив каждого пункта я видела какие-то отметки, написанные теми же чернилами. Я не успела прочитать ничего.

— Я заметил, что ты любопытная.

Я медленно подняла глаза, осознав, что меня поймали за попыткой разобрать чужой почерк.

Принц все еще сидел в кресле. Красивый. Холодный. Пугающе величественный. И мне вдруг стало так страшно, что страх, достигнув своего пика, мутировал. Он превратился в густую, едкую злость.

Он выбрал меня. Из всех этих папок. Из всех этих безликих имен. Из всех девушек, которые могли стоять здесь, дрожа от ужаса, вместо меня. Он прочитал про моего отца, про мое клеймо, про то, как я отчаянно хваталась за жизнь, и решил: «Да, эта подойдет!».

— Ваше высочество, — произнес ректор, пододвигая ко мне пергамент договора, — вы подтверждаете выбор? Или вам нужно время, чтобы все обдумать? Я могу сделать вам чай, если нужно…

Глава 2

Глава 2

Надежда. Слабая, как огонек свечи, вдруг вспыхнула в груди. «Прошу тебя… Скажи: „Я подумаю“. Я умоляю… Выбери кого-нибудь другого!» — мысленно шептала я, сжимая сухие и холодные пальцы.

Виерис поднялся. Медленно. Небрежно. В каждом его движении была та самая хищная грация, от которой хотелось зажмуриться. Черный ворон вспорхнул с кресла и с глухим хлопком крыльев опустился ему на плечо, впиваясь когтями в дорогую ткань пиджака. Он внимательно смотрел на папки, словно тоже выбирал. Мне вдруг показалось, что эта огромная, зловещая птица была чем-то большим, чем просто ворон.

— Мне не нужно время. Свой выбор я сделал, — произнес принц, поставив свою подпись.

Его фиалковые глаза остановились на мне.

— Пусть она будет моей фамильяркой.

Моей.

Это слово ударило сильнее, чем пощечина. Не студенткой. Не человеком. Не девушкой с именем и мечтами. Чьей-то. Принадлежащей магической связи. Принадлежащей боли. Принадлежащей ему.

— У меня же еще месяц обучения оплачен министром Судимондом, — прошептала я, глядя на ректора.

— Торос, прекратите вести себя так, словно вы не знаете, куда вы попали и за чей счет вы учитесь! Для многих честь отдать жизнь за принца, — произнес ректор, указывая пальцем место для моей подписи.

Я дрожащими пальцами взяла перо, но не смогла его удержать. Оно упало на пол, а я наклонилась за ним. И тут же почувствовала на себе взгляд принца.

«Боже мой, жизнь решила подарить мне несколько секунд перед приговором!» — пронеслось в голове стремительное и полное боли.

Я поставила свою подпись, вернув перо в чернильницу.

Ректор кивнул, захлопывая папку. Пыль взвилась в луче света, падающем из высокого окна.

— Теперь прошу вас пройти в ритуальную комнату.

Я хотела сказать, что не могу. Что мне плохо, что пол уходит из-под ног, что меня сейчас вывернет прямо на этот безупречный паркет. Но никто не спрашивал, могу ли я. Никого это не интересовало. Я была ресурсом. Расходным материалом.

И самое страшное заключалось в том, что никто в этой комнате не считал это несправедливым.

«Может, еще что-то случится? Может, случится чудо?» — молилась я, беззвучно шевеля пересохшими губами.

Глава 3

Глава 3

Виерис прошел мимо. Я невольно отшатнулась, когда его плечо почти коснулось моего. От него пахло озоном после грозы и сладким ароматом каких-то незнакомых цветов. Слишком сладким. До тошноты.

Ворон на его плече повернул голову и щелкнул клювом у самого моего лица. Я вздрогнула, закрыв глаза. Принц даже не обернулся.

И все-таки меня пугала эта птица.

— Идемте, студентка Торос, — поторопил ректор, на которого я смотрела с ненавистью.

Неужели ты не понимаешь, что я сейчас чувствую? Ты же сам был таким, как я! Разве деньги, власть и влияние заставили тебя забыть об этом?

Я сжала кулаки, мысленно взывая к ректору, но тот был невозмутим.

И я поплелась следом за ними. Потому что назад дороги уже не было. Дверь в кабинет захлопнулась с тем самым звуком, который я слышала один раз в жизни. Звуком, когда на шею моего отца обрушилось лезвие гильотины.

Я не знала, что это мой отец. Я мысленно была еще там. В шумном городе, полном машин и выхлопных газов, с разряженным телефоном в руке.

Что случилось в том мире, я так и не поняла. А может, просто не помню. Но когда я очнулась в теле чужой девушки, которую приводили в чувство в незнакомом мире, первое, что услышала, — звук гильотины.

И сейчас хлопок двери напомнил мне об этом бесконечно ужасном звуке.

Коридор за кабинетом казался бесконечным. Каждый мой шаг отдавался в висках глухим, ритмичным ударом, словно внутри меня удары сердца отсчитывали время до казни. Я помнила этот путь. Шесть лет назад я уже шла здесь, и тогда мир казался другим.

Тогда рядом со мной была Селеста Судимонд — бледная, тонкая, с огромными испуганными глазами. Дочь министра держала меня за руку так крепко, что ее ногти впивались в мою кожу, будто она боялась, что я сбегу.

— Это больно? — шептала она тогда.

Я не знала. Мне тоже было страшно. Мне было четырнадцать, я была грязной, голодной, злой девчонкой, которую Академия подобрала не из милости, а из холодного расчета. У меня был хороший резерв.

Но кроме резерва не было ничего. Поместье и все имущество были конфискованы в пользу короны. Родственники отвернулись с брезгливым ужасом: «Дочь бунтовщика!». А я не ела уже три дня, и меня шатало от голода.

Так я оказалась в Академии.

Я могла стать полезной. Я могла стать фамильяром. И я согласилась, потому что был шанс. Призрачный шанс, что однажды я тоже стану кем-то. Получу должность, сумею заработать деньги, уберу все шрамы магией и буду такой же, как они. Холодной, надменной и равнодушной к чужому горю.

Тогда я боялась. Но Селеста хотя бы плакала вместе со мной. Ей тоже было четырнадцать. И богатая жизнь еще не до конца убила в ней человечность. Она боялась причинить мне боль. Потом, уже через год, она перестала бояться. Привыкла. Люди быстро привыкают, что страдает кто-то другой.

Внезапно мы остановились возле очередной картины, украшавшей коридор Академии.

— Подойди сюда, фамильярочка, — послышался голос,