В погоне за надеждой - Мэдс Рафферти

Она настолько виртуозно манипулирует людьми, что умудряется из каждого вить веревки.

И я, как выяснилось, не стала исключением.

У Фелисити хватает недостатков, но я и подумать не могла, что она способна пасть так низко. Знай об этом раньше — ни за что не выложила бы ей все как на духу.

Маттео качает головой, трет переносицу, а затем, сделав глубокий вдох, расправляет плечи.

— Да пошло оно все.

Не успеваю я и глазом моргнуть, как он со всей дури обрушивает монтировку на капот машины Фелисити, оставляя вмятину куда внушительнее тех, что удавалось сделать мне. Парень лукаво оглядывается через плечо.

— Ну что, Птичка, я единственный, кого загребут за вандализм?

Птичка.

Прозвище, которым называет меня с детства; то самое, значение которого наотрез отказывается объяснять, и от которого — несмотря на весь абсурд происходящего — до сих пор замирает сердце.

— И ты так запросто готов загреметь ради меня за решетку?

Вместо ответа Маттео с силой обрушивает монтировку на машину Картера.

Отмахнувшись от собственного вопроса, я фыркаю.

— Твоя правда. Да пошло оно все, — Маттео — взрослый мальчик и способен самостоятельно принимать решения. Если уж решил пойти на такое вместе со мной, это его право. Наставив биту на тачку Фелисити, я шиплю: — Это тебе за замашки властной стервы, — хрясь — и фара разлетается вдребезги, а звон бьющегося стекла звучит словно музыка. — А это за то, что предала меня в самый тяжелый момент, — удар выходит куда сильнее предыдущего: лобовое стекло покрывается густой сетью мелких трещин. — И это, дорогая лучшая подруженька, за то, что трахалась с моим парнем — конченой мразью! — с радостным воплем я выношу стекло со стороны водителя: оно разлетается на куски, щедро осыпая осколками сиденье.

Наверное, я кажусь совершенно чокнутой. В собственном смехе явственно слышатся истерические нотки, и тем не менее мне абсолютно, мать его, плевать.

— Попробуй-ка теперь сюда сесть, сука! — торжествующе провозглашаю я.

Смахивая катящиеся по щекам слезы, я оборачиваюсь, ожидая, что Маттео вовсю наблюдает за моим нервным срывом, однако его и след простыл.

Нахмурившись, я зову:

— Валенти?

Услышав приглушенное фырканье, я огибаю «Хонду» и обнаруживаю его на корточках у заднего бампера машины Картера.

— Я же просил называть меня Маттео, — бросает он.

— А я уже говорила, что нравится называть тебя Валенти.

Он поднимает невероятные темно-зеленые глаза, и от этого взгляда я прирастаю к месту.

— До этого ты назвала меня Маттео.

Я пожимаю плечами.

— Виноват явный эмоциональный кризис. Я была в шоке, а ты застал врасплох.

Уж кого-кого, а Маттео я ожидала увидеть в последнюю очередь — и уж тем более не думала, что он присоединится к акту вандализма. К тому же, каждый раз, когда его имя слетает с губ, внутри все сжимается. Эти чувства приходилось подавлять долгие двадцать лет, так что нет уж, я не стану называть его по имени, особенно сейчас, когда нервы оголены.

«Валенти» звучит безопаснее. Так к нему обращается брат. Фамилия служит лишним напоминанием: он никогда мне не принадлежал и принадлежать не будет.

Осторожно ступая, чтобы не напороться на осколки, усеявшие асфальт между тачками двух предателей, я заглядываю за багажник покореженной «БМВ».

— Кстати, чем ты там занимаешься?

— Засовываю картофелину в выхлопную трубу.

— Во-первых, весьма креативно, а значит, додумался ты явно не сам. А во-вторых, откуда, позволь спросить, у тебя взялась картошка?

Валенти усмехается.

— Обидно, что ты отказываешь мне в фантазии.

— Да ты себя-то вообще видел?

Маттео лишь хлопает глазами.

Нетерпеливо покрутив рукой в воздухе, призываю его продолжать.

— Давай, выкладывай, откуда у тебя картошка?

— Из дома.

— Ты притащил с собой картошку?

— Я много чего с собой притащил.

— Зачем?

Маттео поднимается и вытирает руки прямо о джинсы, ничуть не заботясь о грязных пятнах на ткани.

— Ради максимального урона.

Я удивленно приподнимаю бровь.

— Нарываешься на тюремный срок? — прищурившись, я заговорщицки подаюсь вперед. — Пытаешься воплотить в жизнь тюремные фантазии, Валенти?

Уголок губ Маттео едва заметно дергается, но он моментально давит улыбку и снова берется за монтировку.

— Думаю, мне очень даже пойдет оранжевый.

— Тебе что угодно пойдет. Но это не повод натягивать тюремную робу, чтобы кому-то что-то доказать.

— Значит, считаешь, мне пойдет что угодно, Птичка?

— Считаю, что даже енот выглядел бы чертовски сексуально, круша ненаглядную тачку Картера.

На скуле Маттео дергается желвак. Развернувшись, он шагает к своей машине и принимается рыться в багажнике.

Шумно выдохнув, я бросаю взгляд на лифт — единственный, ведущий к квартирам. В голове начинает лихорадочно крутиться одна мысль.

— Сукин сын, — проверив время на телефоне, я понимаю, что торчу на парковке уже добрых сорок минут. — Они не перестали трахаться, — меня накрывает жгучее негодование и новая волна безумия. — Даже не подумали остановиться!

Маттео в несколько широких шагов преодолевает расстояние между нами. Он сует мне в руки какой-то предмет, и, прежде чем успеваю сообразить, что это такое, резкий свист выходящего воздуха заставляет поднять голову.

— Режь только три, — невозмутимо заявляет Маттео, вонзая нож в очередную покрышку Фелисити. — Проткнешь все четыре — страховая возместит ущерб.

Глаза вспыхивают мстительным восторгом. Подскочив к тачке Картера, я издаю гортанный вопль и с силой всаживаю лезвие в резину.

— Кусок дерьма, инфантильный урод! — я выдергиваю нож: свист сдувающегося колеса слегка утоляет жажду мести. Но просто смотреть на раскуроченную машину уже мало. Повернувшись к Маттео, я выпаливаю: — А ты в курсе, что приходилось умолять его чистить зубы?

Маттео замирает на полувзмахе, когда лезвие находится в жалком сантиметре от покрышки Картера.

— Прости, что ты сказала?

— Приходилось упрашивать его почистить зубы. Порой доходило до двух-трех часов дня, а он так и не соизволял прикоснуться к щетке.

Маттео не отличается излишней эмоциональностью, он привык держать все в себе. Однако, глядя на его округлившиеся глаза и приоткрытый рот, я предельно ясно читаю мысли.

Я выставляю руку вперед.

— Осуждать мой жизненный выбор будешь позже. Сейчас они все еще кувыркаются, совершенно не парясь о том, что их застукали. Так что, как насчет того максимального урона, о котором ты говорил? Приступим? — в груди клокочет истерический смешок, но в нем нет ни капли веселья. — Если честно, вряд ли хоть что-то затмит осознание того факта, что моя лучшая подруга...

К горлу подступает желчь, обрывая фразу на полуслове: перед глазами стоит картина, как Картер нависает над ней, а так называемая лучшая подруга впивается ногтями в его спину, со