Порочные любовники времени - Сара Сэмюэлс

— Бальтазар, — выдохнула она, когда я потянулся к фибулам, скреплявшим её платье-фартук. Пальцы нащупали прохладный металл, и я начал расстёгивать их одну за другой.

Я снял с неё платье, обнажив мягкую льняную тунику, облегавшую тело словно вторая кожа. Кончики моих пальцев скользнули под вырез, очертили тонкие выступы ключиц, а затем опустились ниже, к тёплой впадинке у основания горла. Я не прикасался к ней несколько месяцев — долгих месяцев мучительного, свирепого желания. Но сегодня я не хотел набрасываться на неё, словно дикарь. Сегодня я хотел наслаждаться ею — медленно, не торопясь, пока каждый сантиметр её тела не задрожит подо мной.

Я стянул тунику через её голову, обнажая золотистую кожу, которая мерцала в свете огня, словно медовый шёлк. Мои ладони заскользили по её телу, оглаживая округлости груди и мягкий живот. Я чувствовал, как поднимается и опускается её грудь, как подрагивают мышцы от желания, разгоравшегося между нами.

Зара с тихой настойчивостью потянулась к моему поясу, её пальцы слегка дрожали, пока она расстёгивала пряжку. Она сняла тунику с моих плеч, задержав ладони на груди, а затем опустила их к поясу моих штанов. Её руки скользнули под ткань и коснулись моего твердеющего члена, пока она развязывала шнурок. Я тихо застонал и избавился от одежды. Поднимаясь, она провела ладонями вдоль моих бёдер и остановилась совсем близко, не отрывая взгляда от моих глаз, а её тёплое дыхание касалось моей кожи.

Я приподнял её лицо и впился в губы обжигающим поцелуем. Наши рты жадно слились, языки переплелись. Мои руки исследовали её тело — настойчиво, но с благоговением, заново изучая каждый изгиб, каждое чувствительное место, которое я помнил и так отчаянно жаждал вновь открыть для себя. Я обхватил её груди и принялся ласкать соски, пока они не затвердели под моими ладонями. Зара ахнула и выгнулась навстречу мне, впившись пальцами в мою спину.

Я осторожно уложил её на кровать. Грязно-светлые волосы разметались вокруг головы спутанными солнечными лучами — дикие, непокорные и прекрасные в своём беспорядке. Затем я опустился на колени, прокладывая поцелуями и языком греховную дорожку вниз по её животу, вдоль бёдер, пока не оказался между её ног. Я развёл их руками, открывая её влажный горячий жар, и лишь на мгновение поднял взгляд, чтобы увидеть огонь в её глазах, прежде чем припасть к её лону.

Она застонала — тихо, прерывисто, — когда мой язык заскользил между её складок, когда я лизал и посасывал её, пока она не начала извиваться, запутав пальцы в моих волосах и прижимая меня к себе. Я пожирал её, всё сильнее разжигая удовольствие, пока она не задрожала, задыхаясь и умоляя о большем.

Когда я поднялся и вошёл в неё, она судорожно ахнула, обхватив меня ногами и впившись ногтями в спину. Поначалу я двигался глубоко и неторопливо, наслаждаясь тем, как она сжималась вокруг моего члена, как с каждым толчком у неё перехватывало дыхание. Затем быстрее, жёстче, пока мы окончательно не потеряли контроль и нами не завладело желание.

Мы двигались вместе в ритме, древнем, как само время, — прижимались друг к другу, задыхались, стонали имена друг друга в освещённой огнём темноте. Её тело таяло под моим, а я увлекал нас всё выше, за грань рассудка, к оргазму, который разбил вдребезги все мысли и вышиб воздух из лёгких. В этот миг не существовало ничего, кроме неё и отчаянной, мучительной потребности удержать её рядом.

Но даже в жаре нашего единения сквозь мои мысли, словно дым, тянулись нити тьмы. Кровь, брызгами разлетающаяся по свежему снегу. Вонь обгоревшей плоти. Искажённые мукой лица. Я врывался в Зару с первобытной яростью, крепко сжимая её бёдра и прижимаясь к ней всем телом, словно она была последней нитью, связывающей меня со здравым рассудком. Каждый толчок был отчаянным, необузданным — мольбой, криком. Я не мог её потерять. И не потеряю.

Напряжение было невыносимым. Прекрасным. Пугающим.

С каждым её прерывистым стоном, с каждой дрожью тела подо мной я всё ближе подходил к краю забвения. Раствориться в ней означало хотя бы ненадолго сбежать от преследовавшего меня безумия.

Но тени сгущались.

Я мысленно отругал себя. Эти мысли, эти подкрадывающиеся кошмары были ложью. Иначе и быть не могло. Иллюзии, впивавшиеся когтями в самые дальние уголки моего сознания. Я отказывался им поддаваться. Не здесь. Не рядом с ней.

Когда мы достигли пика наслаждения, мы закричали одновременно — хрипло, необузданно. Рядом потрескивал огонь, а мы обессиленно рухнули на постель, задыхаясь, покрытые испариной и переплетённые руками и ногами. Её тепло возвращало меня к реальности. Некоторое время мы просто лежали, наслаждаясь послевкусием, а тишину нарушали лишь потрескивание и тихий шёпот пламени да едва слышный шелест кожи о мех.

Спустя какое-то время я прошептал:

— Мне нужно восстановить силы.

Губы Зары изогнулись в понимающей улыбке.

— Мне тоже. Где будем охотиться?

Я лениво пожал плечами, проводя рукой по её бедру.

— В соседней деревне. Возле причалов всегда останавливаются какие-нибудь незадачливые путники. С детьми всё будет в порядке. Хокон присмотрит за домом.

Мы поднялись и принялись одеваться, одну вещь за другой, неохотно покидая уютный кокон, который создали вокруг себя.

Зара разгладила тунику по изгибам тела, и на её лице появилась тень, за которой скрывалась не просто усталость.

— Хотела бы я знать больше, — пробормотала она. — О том, кто мы… что мы такое. Всё, что нам известно, — мы появились на свет такими и, чтобы выжить, должны убивать.

— А теперь мы убиваем, чтобы защитить свою семью, — сказал я, натягивая штаны. — Их ожерелья… они ведь по-прежнему в безопасности?

Зара кивнула.

— Надёжно висят у них на шеях. Спрятаны под туниками — никто их не увидит.

Я шумно выдохнул через нос и кивнул. Я по-прежнему не понимал, почему наши дети родились с этими странными подвесками в форме кинжалов — холодная сталь лежала у них на горле с самого мгновения появления на свет. Мы с Зарой уже давно перестали пытаться найти этому объяснение. Тайна так и оставалась неразгаданной, тяжёлой и безмолвной.

— Пойдём.

Мы вышли в ночь, усыпанную бесчисленными звёздами, сели на моего коня и направились к деревне. Ни в одном окне не горел свет. Дома утопали во тьме, словно всё поселение затаило дыхание.

Мы двигались подобно теням, выслеживая тех, кого никто не станет оплакивать: бродяг и пьяниц, тех, о ком поговаривали, будто они избивают жён или детей, тех, чья жестокость оставляла за собой череду сломанных жизней, — неисправимых. Когда