Порочные любовники времени - Сара Сэмюэлс

мы насыщались, сквозь нас прокатывался знакомый прилив силы — тёмный экстаз выживания. Души стекали по нашим глоткам, словно тёплый дым, и на краткий миг мы чувствовали себя непобедимыми.

Но по дороге домой опьянение силой начало угасать. Мой конь осторожно ступал по извилистой дороге, его копыта глухо ударяли о землю. Я оглянулся через плечо и заметил печаль на лице Зары.

— Что случилось, любовь моя? — тихо спросил я.

Она смотрела прямо перед собой, и её голос звучал тихо и напряжённо.

— Я бы хотела, чтобы нам не приходилось убивать. В последнее время… мне нужно отнимать жизнь каждый день, чтобы чувствовать себя полноценной. Чтобы выжить.

Я не мог сказать ничего, чего мы уже не говорили друг другу. Я знал, как она выбирала своих жертв: тех, кто был слишком болен, чтобы их исцелить, слишком сломлен, чтобы их спасти, тех, кто уже медленно угасал. Она называла это милосердием. Возможно, так оно и было. А возможно, и нет.

Вместе мы убивали чудовищ. Порочных. Тех, кто никому не был нужен.

И всё же истина оставалась неизменной: если мы не будем поглощать души, то зачахнем и умрём.

Поэтому мы продолжали убивать.

Потому что должны были.

Это был жестокий урок, который я усвоил в тот самый миг, когда впервые пришёл в сознание молодым мужчиной, а моё обнажённое тело беспомощно носило по безжалостным волнам океана. В голове царила пустота, все воспоминания исчезли, и лишь одно слово эхом звучало в этой пустоте — Бальтазар.

Растерянный. Отчаявшийся. Изголодавшийся.

Повинуясь инстинкту и мучительной потребности, которая была куда сильнее обычного голода, я выбрался на изрезанный острыми камнями берег. Именно тогда я узнал правду о том, кем являлся: не человеком, во всяком случае, не полностью, а хищником — существом, рождённым вдыхать души и проклятым вечно жаждать сущности мёртвых.

Никакая пища не могла меня насытить. Ни мясо, ни фрукты, ни питьё. Даже кровь животных. Лишь человеческие души могли заглушить ненасытную пустоту внутри меня.

А теперь, когда рядом была Зара и у меня появились пять дочерей, чей смех озарял мою жизнь, эта истина стала ещё тяжелее.

Если мы умрём, защищать их будет некому. Некому будет объяснить им, что за клинки висят у них на шеях. Некому оградить их от чудовищ этого мира — или от того, во что однажды могут превратиться они сами.

Поэтому я продолжал убивать, потому что у меня не было выбора.

Потому что мои дочери значили для меня всё.

Потому что для такого существа, как я, любовь была выкована в крови.

Прошло несколько недель, прежде чем меня призвали в очередной набег. Видения тьмы и надвигающейся гибели, некогда преследовавшие меня, исчезли, и я списал их на отголоски нашей последней жестокой схватки с Охотниками за временем.

— Пожалуйста… позволь мне пойти с тобой, — взмолилась Зара.

Я удивлённо поднял голову. Она стояла передо мной в главной комнате и сжимала мою тунику, пока я, присев у огня, точил оружие. Ритмичный скрежет камня о сталь стих.

Я приподнял бровь и обмотал рукоять боевого топора свежей кожей, стараясь не закрыть защитные руны, которые выжег на дереве. Они были не просто символами. Они были молитвами, высеченными болью.

— Нет. — Я приподнял топор, привычным движением проверяя хват. В руке он лежал идеально — сбалансированный, смертоносный. Готовый косить целые армии.

— Пожалуйста, любовь моя. — Её голос дрогнул, а пальцы крепче сжали мою руку. В глазах заблестели слёзы. — За последние недели мы стали так близки. Пожалуйста… возьми меня с собой. Я не хочу это потерять. Не хочу потерять тебя.

Я встретил её твёрдый взгляд и взял за руку. Поднёс дрожащие пальцы к губам и нежно поцеловал.

— Наша связь нерушима, — прошептал я с непоколебимой уверенностью. — Тебе никогда не придётся бояться, что ты меня потеряешь. По-настоящему — никогда.

И всё же она продолжала дрожать.

Я поднялся, притянул её ближе и коснулся губами её губ — сначала нежно, а затем всё настойчивее. Я целовал её, пока она не обмякла в моих объятиях, пока дрожь не утихла, а дыхание не стало глубже. Я вложил в этот поцелуй всё, что чувствовал, — любовь, преданность и мучительную боль от осознания, что мне придётся оставить её здесь.

И лишь когда наши энергии пришли в гармонию, переплетясь, словно нити единого полотна, я отстранился.

— Теперь тебе лучше? — пробормотал я, проводя большим пальцем по её щеке.

— Немного, — выдохнула она. Её щёки раскраснелись, глаза блестели.

— Всё будет хорошо, — пообещал я.

Но она покачала головой, и отблески огня заплясали в её золотистых волосах.

— Я больше не могу так жить, — прошептала она. — Ты уходишь на недели, иногда на месяцы, а я остаюсь одна и со всем справляюсь сама. Мы должны выяснить, кто мы… и почему нас создали такими. Нам нужно знать.

Зара яростно вцепилась в мою тунику, ногти впились в ткань.

— Мы не можем оставаться здесь и притворяться, будто всё в порядке, — отчаянно прошипела она. — Наши дети заслуживают правды. Мы заслуживаем правды. Мы должны выяснить, кто мы такие, — пока не стало слишком поздно.

Она не отрывала от меня глаз, умоляя понять её, услышать.

— Я найду кого-нибудь, кто присмотрит за ними и защитит их, пока мы будем искать ответы. Пожалуйста, Бальтазар. Доверься мне.

Её пальцы сжались на моей груди, и в каждом движении чувствовалась отчаянная настойчивость.

— Нет, — сказал я, отводя её руки. — Уезжать небезопасно. Нам следует и дальше жить так, как мы жили до сих пор. Защищать их. Не привлекать к себе внимания.

— Какой же ты упрямый! — огрызнулась она, отступая на шаг. — С каждым днём становится всё тяжелее. Мы убиваем, чтобы выжить, а они — нет. Нашим дочерям не нужно питаться так, как нам. Неужели ты не понимаешь, что это что-то значит? — Её голос дрогнул. — Мне нужны ответы. И каждый раз, когда мы приближаемся к разгадке, ты снова исчезаешь.

Я ничего не ответил. После долгой паузы снова опустился на колени, взяв точильный камень. Он размеренно скользил по лезвию с резким скрежетом, заполнявшим пространство между нами, словно предостерегающий бой барабана.

И тут меня накрыло.

По позвоночнику пополз холод. Руки покрылись мурашками. Видения вернулись — обрывки теней просачивались в сознание. Что-то изменилось. Я повернулся к окну.

Деревья за ним раскачивались в неестественном ритме, а листья шелестели на ветру, словно шептали на каком-то древнем языке. С самим воздухом было что-то не так — он стал густым и тяжёлым,