Сердце проклятого принца - Кристин Бах

так непринуждённо, словно родился в седле и с тех пор спускался на землю лишь затем, чтобы окружающие могли лучше рассмотреть его сапоги. На нём был тёмно-зелёный охотничий камзол, светлые бриджи и высокие сапоги с серебряными шпорами. Волосы цвета спелой пшеницы лежали безупречными волнами, хотя от усадьбы до нашего дома было больше шести миль лесной дороги.

За седлом он привязал ружьё.

Один, как и предупреждала маменька.

Сэр Седрик заметил меня в окне и снял шляпу. Его улыбка была мягкой, печальной и приготовленной заранее.

Я не открыла дверь.

Он подождал, потом постучал рукоятью хлыста.

— Мисс Мур, — позвал он. — Я знаю, что вы дома. Позвольте выразить соболезнования.

— Вы уже выразили их через старосту. Благодарю.

Говорить через закрытую дверь было невежливо. Иногда невежливость отлично заменяла крепкий засов.

— Я хотел сделать это лично.

— Теперь сделали.

Несколько мгновений он молчал. Рыжка продолжала рычать, припав к земле. Сэр Седрик не любил собак, которые не признавали стоимость его камзола.

— Элиза, откройте. Не заставляйте меня вести серьёзный разговор с дубовыми досками.

— Доски умеют хранить тайны и не перебивают. Для серьёзного разговора они подходят лучше многих людей.

Раньше мои ответы его забавляли. Сегодня улыбка осталась на губах, но глаза сделались холоднее.

— Вы провели тяжёлую неделю и, вероятно, не вполне понимаете, что вас ожидает. Я пришёл помочь.

— Если хотите помочь, попросите вашего управляющего не брать пошлину с вдовы Тэлбот за выпас двух коз. Она третий месяц ходит в усадьбу.

— Я пришёл говорить не о вдове Тэлбот.

— Жаль. Ей ваша помощь нужнее.

Он надел шляпу. Медленное движение выдало раздражение сильнее резкого жеста.

— В таком случае выйдите на крыльцо. Обещаю не переступать порога без приглашения.

Обещание ничего не стоило, но из-за двери я плохо видела его руки. Ружьё оставалось у седла, на поясе висел только охотничий нож. На дороге никого не было, зато дом старосты находился слишком далеко, чтобы услышать крик.

Я поставила подсвечник возле косяка, отодвинула засов и вышла, оставив дверь приоткрытой. Рыжка натянула цепь, не сводя с гостя глаз.

Сэр Седрик окинул взглядом моё чёрное платье, неубранные волосы и покрасневшие веки. В его лице появилось выражение ласкового снисхождения.

— Вы совсем одна, — произнёс он тише.

— Ваша наблюдательность по-прежнему безупречна.

— Не прячьте страх за колкостями. В этом нет необходимости. — Он сделал шаг к крыльцу и положил ладонь на сердце. — Нора была для вас матерью. Я понимаю, какую потерю вы пережили.

— Ваша мать жива, сэр Седрик. Отец тоже. Вы не можете понимать, и я не требую этого от вас.

Он слегка поморщился, но быстро вернул лицу сочувствие.

— Именно поэтому вам нужен человек, способный принять решения, пока горе мешает мыслить здраво. Дом стоит на моей земле. До деревни далеко. В лесу появились волки, а осенью сюда приходят бродяги и дезертиры. Молодой женщине опасно оставаться без защиты.

— Двадцать лет этот дом стоял здесь без вашего участия. Не думаю, что сегодня он внезапно начнёт нуждаться в хозяине.

— Я говорю не о доме.

Он поднялся на нижнюю ступень. Я не отступила, хотя тело потребовало сделать именно это.

— Сойдите, пожалуйста.

— Элиза, довольно. — В голосе впервые прозвучала усталость человека, вынужденного объяснять очевидное несмышлёному ребёнку. — Я предлагал вам брак дважды. Тогда вы ссылались на Нору: не хотели оставлять её одну, боялись, что она не приживётся в усадьбе. Теперь этого препятствия нет.

Слова ударили точнее пощёчины.

— Препятствия?

Он понял ошибку и протянул руку, словно мог поймать уже произнесённое.

— Я неудачно выразился. Простите. Я хотел сказать, что теперь вам не о ком заботиться.

— Мне есть о ком заботиться. О себе.

— И как долго вы справитесь? До первого снега? До болезни? До ночи, когда пьяные угольщики решат, что лесная лекарка обязана быть гостеприимной? — Он приблизился ещё на ступень. — Я предлагаю имя, дом, слуг и положение. Вам больше не придётся принимать роды в грязных хижинах и получать за работу корзину яиц.

— Я не стыжусь ни своей работы, ни яиц.

— Потому что не знаете другой жизни.

— А вы не знаете этой. Однако почему-то уверены, что имеете право её презирать.

Ветер шевельнул выбившуюся прядь у меня на щеке. Сэр Седрик смотрел долго и внимательно. Его взгляд остановился на моём лице, спустился к шее, задержался на груди. Траурное платье было старым, наглухо застёгнутым и совершенно нескромным в одном отношении: оно не делало меня невидимой.

— Вы красивы, Элиза, — сказал он уже другим тоном. — Нам обоим известно, что дело не в яйцах и не в деревенских больных. Я желаю вас. Вы станете хозяйкой Харроу-холла, будете носить драгоценности моей матери и родите сыновей, которым достанутся эти земли. Что ещё женщина может потребовать от брака?

— Возможность не содрогаться, когда муж подходит к ней близко.

Его лицо изменилось.

На мгновение передо мной оказался не обходительный землевладелец, а человек, привыкший считать отказ временной неисправностью чужого рассудка. Пальцы в перчатке сжались на рукояти хлыста.

— Вы сейчас не в том состоянии, чтобы отвечать.

— Тогда странно, что вы приехали спрашивать.

— Я приехал избавить вас от необходимости выбирать.

— А я избавлю вас от необходимости ждать. Моим ответом было и остаётся «нет».

Рыжка рванулась вперёд. Цепь звякнула, сэр Седрик невольно отступил со ступени. Этот короткий испуг разозлил его окончательно.

— Привяжите собаку крепче.

— Она привязана достаточно крепко для желанных гостей.

— Вы пожалеете о своей гордости, мисс Мур.

Он говорил негромко, почти без угрозы, но у меня похолодели ладони.

— Возможно. Зато это будет моё собственное сожаление.

Сэр Седрик надел перчатку, которую до сих пор держал в руке, и медленно расправил каждый палец. Потом поклонился — безупречно, как на приёме.

— Я дам вам время опомниться.

— Не тратьте его зря.

Он повернулся и пошёл к лошади. У калитки остановился, оглядел дом, лечебную пристройку, сад и дальний край участка. В его взгляде было что-то неприятно хозяйское, будто он уже прикидывал, какие деревья вырубить и куда перенести забор.

— Нора умела убеждать вас, что этот жалкий клочок земли принадлежит вам, — бросил он через плечо. — Посмотрим, долго ли продержится её влияние.

Я не успела спросить, что он имеет в виду. Сэр Седрик вскочил в седло, развернул жеребца и уехал. Копыта долго грохотали по сухой дороге, затем звук растворился среди деревьев.

Только тогда я поняла, что всё ещё сжимаю край двери. Пальцы побелели, запястье ныло.

Рыжка тихо заскулила.

— Всё хорошо, — сказала я и присела возле неё. — Он ушёл.

Собака лизнула мою ладонь, но продолжала смотреть на дорогу.

Я