Сердце проклятого принца - Кристин Бах

* * *

После визита сэра Седрика дом уже не казался безопасным.

Я проверила ставни, задвинула засов на задней двери и перенесла топор из сарая под лавку возле печи. Ружьё маменька не держала. Она говорила, что оружие в доме чаще находит испуганную руку, чем настоящего врага. Зато у неё имелся короткий охотничий лук, оставшийся от покойного мужа. Тетива отсырела, стрелы затупились, а я последний раз стреляла в пятнадцать лет и попала в корзину с бельём.

Корзина после этого выжила. Враг мог оказаться менее покладистым.

До темноты оставалось около часа. Я решила заняться крышей: не потому, что небольшой человек с молотком был способен защитить дом от Седрика Харроу, а потому, что маменька велела проверить протечку. Исполнение её последнего распоряжения возвращало миру порядок.

На чердаке пахло пылью, яблоками и сушёными травами. Под стропилами висели связки мяты, тысячелистника, душицы и крапивы. У дальней стены стояли корзины с корнями, каждая снабжённая деревянной биркой. Я перебрала доски над кладовой, нашла щель возле дымохода и подложила под неё кусок промасленного полотна. До настоящего ремонта следовало дождаться сухого дня и позвать старостиного сына — не восьмилетнего Фина, а его старшего брата.

Спускаясь, я заметила под зимними одеялами тот самый старый сундук, о котором говорила маменька. Крышка была обита потемневшими железными полосами. Замок отсутствовал, но маменька завязала ручки кожаным ремешком и запечатала узел красным воском. В оттиске виднелась роза, окружённая шипами: печать Розвудов, моего настоящего рода.

Я коснулась воска и сразу убрала руку. Маменька просила не открывать сундук без нужды. Одинокий визит настойчивого поклонника ещё не превращался в необходимость. Сэр Седрик мог знать о доме, саде и моём положении, но настоящее имя оставалось тайной.

Во всяком случае, я хотела в это верить.

На закате небо затянуло тучами. День выдался душным, и гроза собиралась давно: ласточки летали низко, листья липы вывернулись светлой стороной, а суставы на правой руке ныли там, где я сломала два пальца в детстве. Первый гром прокатился над дальними холмами, когда я закрывала ставни лечебницы.

В шкафах стояло больше сотни банок. Маменька подписывала их крупными буквами, а я добавляла год сбора и место. Травы из болотистой низины действовали иначе, чем выросшие на сухом склоне; старые листья теряли запах, корни могли отсыреть. Порядок здесь был важнее красоты.

Я проверила ромашку, переложила в новую бумагу сушёную кору и выбросила банку заплесневевших ягод. На нижней полке обнаружила приготовленный маменькой свёрток с семенами редкой белой наперстянки. К нему была привязана записка:

Элизе. Посадить у северной стены. Не перепутать с обычной и не давать дурням.

Я перечитала дважды, потом села прямо на пол. Плакать второй раз за день было непрактично. От слёз болела голова, опухали веки и хотелось пить. Я знала всё это, но тело, очевидно, не интересовалось доводами.

Гроза подошла ближе. Ветер ударил в ставню, по крыше застучали первые крупные капли. Я прижала записку к груди и просидела так, пока в лечебнице не стало темно.

В дом вернулась под ливнем. Расстояние между дверями составляло всего семь шагов, но платье успело намокнуть на плечах, волосы прилипли к вискам. Рыжка спряталась в будку и отказалась выходить даже за коркой хлеба.

— Правильно, — сказала я, отвязывая её и ведя в дом. — Сегодня можешь считать себя комнатной собакой.

Она отряхнулась посреди пола, щедро окропив водой стол, лавку и мою юбку.

— Благодарность бывает разной. Твоя особенно влажная.

Я заперла дверь, подбросила дров в печь и переоделась в сухое платье. Ветер выл в дымоходе. Вода стекала по стёклам сплошными дорожками, за которыми сад исчез. Гром сотрясал посуду на полках.

Ужинать снова пришлось одной. На этот раз я поставила перед собой только одну чашку, но от этого пустое место напротив сделалось ещё заметнее. Я взяла маменькин лечебник и попыталась читать главу о лихорадках. На полях сохранились её пометки, иногда полезные, иногда сердитые.

Возле особенно длинного описания кровопускания она написала: «Если больной до этого был жив, после такого лечения может передумать».

Я рассмеялась и сразу закрыла рот ладонью. Смех прозвучал в пустом доме почти неприлично, зато тишина после него уже не была такой тяжёлой.

Около полуночи гроза начала уходить к северу. Промежутки между вспышкой и громом становились длиннее. Дождь всё ещё шумел, зато ветер стих. Я уложила на угли два полена, проверила засов и легла, положив топор возле кровати.

Сон не приходил.

Я думала о маменьке, о зиме и о сэре Седрике. Его последние слова цеплялись за память: «Этот жалкий клочок земли принадлежит вам». Дом был записан на Нору Мур, а после её смерти должен был перейти мне по завещанию. Бумагу составлял старый писарь в присутствии старосты. Сэр Седрик не мог просто отнять землю.

Но он мог усложнить жизнь пошлинами, запретить собирать хворост в своём лесу, закрыть дорогу к ручью или обвинить меня в незаконном врачевании. Закон охотно защищал женщину, пока рядом находился мужчина, способный потребовать его исполнения.

Мне придётся поговорить со старостой. Потом съездить к писарю. Возможно, отправить копию завещания в городскую канцелярию. Всё это стоило денег и времени, но являлось решаемым.

Я почти убедила себя, что могу заснуть, когда Рыжка подняла голову. Собака лежала у печи. Сначала она лишь насторожила уши, потом тихо зарычала. Я села и взялась за рукоять топора. Во дворе что-то скреблось. Не у двери. Дальше, возле стены. Звук оборвался. Через несколько мгновений раздался снова: тяжёлый, неровный, будто кто-то провёл по доскам камнем. Рыжка вскочила. Шерсть на загривке поднялась, из груди вырвался хриплый лай.

— Тихо.

Собака не послушалась.

Я спустила ноги на пол, надела башмаки и набросила шаль. Свечу зажигать не стала: человек снаружи увидел бы свет, а мои глаза уже привыкли к темноте. Очередная молния осветила комнату белым всполохом.

За окном мелькнула высокая человеческая тень. Я крепче сжала топор, уверенная, что сэр Седрик вернулся.

Мысль появилась мгновенно и показалась настолько очевидной, что я почти произнесла его имя. Но лошадей не было слышно. Ни копыт, ни звона упряжи. Только дождь и тяжёлое дыхание за стеной.

Кто-то ударился о дверь.

Не постучал — именно ударился всем телом. Доски содрогнулись, засов жалобно скрипнул. Рыжка бросилась вперёд, я едва успела схватить её за ошейник. Снаружи послышался низкий мужской стон.

— Кто там? — спросила я, стараясь говорить громко.

Ответа не было. Только сиплое дыхание. Я ждала, считая удары сердца. Если это уловка, человек за