Баллада о павших драконах - Сара А. Паркер

Приподнимаю бровь. Решаю не напоминать ему, что на самом деле он не может голодать.

— К сожалению, мне нечего сообщить о местонахождении остальных твоих любимых осколков, хотя Движущиеся Туманы мигрируют дальше на север, чем за последние сто с лишним фаз. — Он растопыривает пальцы, осматривая плоды своих трудов. — Надеюсь, кто-то из братьев внутри скоро что-то заметит.

Киваю, подавляя укол разочарования.

— Приятно знать.

Он принимается за другую руку, кокетливо произнося:

— Возможно, есть что-то еще, что ты хочешь узнать?

Трудно игнорировать жадную нотку, охрипшую в его голосе.

— На самом деле, есть. Ищу информацию о трех людях.

Он бросается вперед так быстро, что я хватаю ртом воздух, почти скашивая глаза, чтобы удержать его мрачный зрительный контакт.

— Говори…

Делаю еще глоток, чтобы создать хоть какое-то личное пространство, и следующую фразу цежу сквозь зубы:

— Вейя, моя сестра. Кизари, моя племянница. И Роан, мой алхимик. Я отправил им всем «жаворонков», — говорю я, взбалтывая жидкость в чаше. — У меня нет терпения ждать ответа.

Мягко сказано.

Пропасть, оставшаяся после исчезновения Рейв, заполнена беспокойной тревогой, которая ощущается как удары молнии, ветвящиеся по всем моим нежным мышцам и сухожилиям. Я бы позволил Гриму избить меня до полусмерти, лишь бы переключить внимание на что-то другое, но его нет рядом. Никого нет рядом.

— А-а. Позволь проконсультироваться. — Борг отлетает на приличное расстояние, истончаясь в полотно тумана, дрейфующее над полом.

— Не торопись, — бормочу я, затем наполняю рот очередной порцией алкоголя. Стараюсь изо всех сил онеметь.

Почти опустошаю чашу, когда Борг восстанавливает свою обычную форму.

— У меня есть информация о твоем алхимике, — объявляет он, голос вибрирует от голодного восторга. Словно верный зверь, который только что поймал грызуна и бросил мне на подушку.

— Больше ничего о других?

— На данном этапе нет. Но мои братья слушают.

Киваю и наливаю еще выпить, осушая чашу тремя глубокими глотками, обжигая горло до крови.

— Чего ты жаждешь в этот Дей?

— Юный Каан, — выпаливает он, вибрируя от возбуждения — его пальцы скребут воздух, словно длинные лапки клеща. — Чего-то по-настоящему аппетитного, раз уж ты так долго держал меня в ящике.

— Справедливо, — бормочу я, стуча пустой чашей по столу. По правде говоря, могло быть и хуже.

Учитывая нынешнее положение дел, проживание любого воспоминания после того, как Эллюин ушла в Аритию, могло столкнуть меня в пропасть.

Откидываю голову на спинку кресла и закрываю глаза, чувствуя, как Борг надвигается, словно липкое облако, обвивающее меня. Руки касаются плеч, шеи, затем челюсти, пальцы расползаются по щекам.

Наконец, он находит равновесие.

Раздается далекий циклонический звук открывающегося рта, дышащий такой интенсивностью, что он перекрывает глухой стук моего сердца. Затем следует ощущение погружения, словно холодный язык скользит вниз по горлу, проталкиваясь сквозь мои физические слои.

Сквозь волокна моей души.

Все равно давит… наконец, изгибаясь в форме крюка, достаточно свирепого, чтобы содрать с меня кожу изнутри.

Сжимаю в кулак особенно болезненное воспоминание, гнездящееся в углях моих вулканических внутренностей, поднимаю его и заставляю зацепиться за крюк. Борг гудит от восторга, вытягивая его вверх с постоянным усилием…

— Он ведь еще совсем малыш! — Голос Махми звучит так громко и горестно, что сердце пронзает боль. — Прошу, Остерн! Прошу, помилуй…

— Уведите ее обратно в Крепость! — рычит Пахпи через плечо. Его огромная ладонь сжимает мое предплечье так сильно, что кость, кажется, вот-вот хрустнет. Он мчится через двор, волоча меня за собой. На каждый его шаг мне приходится делать четыре быстрых, спотыкающихся.

Стражники бросаются к Махми, несмотря на ее большой, раздутый живот, и тащат обратно тем же путем, которым мы пришли.

Она выкрикивает мое имя — голос ее срывается на хрип и обрывается, когда двери с грохотом захлопываются, разделяя нас.

Дракон Пахпи кружит над головой, достаточно низко, чтобы возмутить воздух и засыпать мне глаза песком.

Я морщусь, часто-часто моргаю, пытаясь сдержать слезы. Если получится перестать плакать, может, мне позволят убежать обратно к Махми и убедиться, что она в порядке.

Но слезы не останавливаются. Как бы я ни старался, они текут и текут.

Мы покидаем двор, проходим под извилистыми деревьями, спускаемся по неровным ступеням, а я изо всех сил стараюсь поспеть за ним.

Ноги наконец подкашиваются.

Обожженная земля сдирает кожу с колен и бедер, оставляя кровавый след. Словно один из моих глиняных маркеров, размазанный по пергаменту.

К тому времени, как Пахпи отпускает мою руку и вырастает передо мной, словно башня, я уже сбит в кровь и каждое движение причиняет жгучую боль. Пытаясь отползти назад, нащупываю рукой край чего-то, и сердце испуганно подпрыгивает.

Оглядываюсь на отверстие позади — темная глотка, словно готовая проглотить…

Теплая влага разливается в штанах.

— Посмотри на меня, Каан.

Я вытираю слезы, чтобы лучше видеть Пахпи. Солнце полыхает у него за спиной, превращая его в гневный силуэт.

Темные волосы убраны под бронзовую корону, которая покоится чуть выше глубоких морщин, прорезавших лоб между суровыми глазами. Мой взгляд скользит к трем бусинам, свисающим с его уха…

Красная.

Коричневая.

Прозрачная.

Мой подбородок дрожит, когда я смотрю на оранжевую кружку в его кулаке, вылепленную моими собственными руками. Без помощи Булдера.

Пахпи вечно велит мне: «Вылепи это, вылепи то! Лепи, лепи, лепи!» Но вещи, которые я ему даю, никогда не бывают достаточно хороши, потому что слова застревают у меня на языке. Зато руки меня слушаются. Я думал: если сделаю что-то идеальное, он будет счастлив.

Я всего лишь хотел улыбки…

— Почему ты плачешь?

Потому что мое сердце болит.

Потому что я работал над этой кружкой целые Деи, а он смотрит на нее так же, как сейчас на меня. Словно разочарован.

Я снова вытираю глаза. — Я н-н-не знаю…

— Это потому, что я задел твои чувства?

Я бросаю взгляд на кружку в его руке, а затем перевожу взгляд на большие коричневые сапоги Пахпи. На них смотреть легче, чем на его сердитое лицо.

— У тебя слишком мягкое сердце, Каан. Прямо как у твоей матушки. И как эта кружка.

Он сжимает кулак.

ХРУСТЬ.

Осколки керамики осыпаются на землю, как раздробленные кусочки моего сердца.

Я глотаю рыдание, но оно обжигает горло. Словно я проглотил солнце.

— Знаю, ты считаешь, что я суров с тобой — твой дед был суров со мной тоже, — но ты забываешь, что ты сын короля, рожденный с изъянами, которые могут запятнать наследие Вейгоров.

Слова вылетают, как драконий рык — тяжелые и ранящие.

Пахпи приседает;