Один день в октябре - Маруся Хмельная

Мягкость ткани пижамы на коже, тяжесть одеяла, тусклый утренний свет, пробивающийся сквозь жалюзи. Все это было чужим, но до странности ярким, словно кто-то выкрутил регулятор контрастности реальности.

Я медленно поднялся с кровати, позволив мышечной памяти этого тела вести меня. Ноги сами понесли в ванную, руки нашли зубную щетку и пасту. Я смотрел в зеркало на отражение Виталины.

Утреннее лицо, помятое сном, с тенью давней усталости под глазами. Я видел в этих глазах историю, прочитанную мной вчера — историю отчаяния, которое привело меня сюда.

И пока я наблюдал, пытаясь привыкнуть к этому новому облику, изнутри, из самых глубин сознания, которое должно было спать, донесся тихий, но отчетливый мысленный вопль, полный ужаса.

— Что происходит?! Кто ты?! — прозвучало в тишине моего разума. — Убирайся из моего тела!

Это невозможно! Сознание сосуда не уснуло! Вторая, куда более серьезная ошибка.

Досада, острая и холодная, на мгновение затмила все остальные чувства. Теперь мой бесстрастный день наблюдений превращался в нелепый диалог с пленницей тела.

— Успокойся, — мысленно произнес я, направляя импульс в ту точку, откуда исходил страх. — Мое имя Магдайлер. Я здесь по ошибке, и пробуду лишь одни сутки. Я не причиню тебе вреда.

— Вреда?! — ее внутренний голос взвизгнул истерично. — Ты украл мое тело!

— Я не ворую, я беру во временное пользование, — поправил я, следуя взглядом за руками, которые наливали воду в чайник. — Мои слуги… ловят сосуды, чья душа в миг наивысших проявлений эмоций ослабляет контроль над телом. Твой миг отчаяния был перехвачен. Обычно сознание сосудов на это время засыпает.

— Значит, это твои люди… тот мужчина в темном пальто? — в ее тоне проступило осознание, смешанное с новым страхом.

— Вероятно, — подтвердил я, сосредоточившись на тактильных ощущениях: гладкая поверхность кружки, обжигающий пар от только что заваренного чая.

Вкус был горьковатым и насыщенным. Я закрыл глаза на секунду, наслаждаясь простотой этого чувства.

— Мне нужны эти ощущения. Без них я растворяюсь в небытии. Я проживу твой день так, как прожила бы его ты. Ничего не изменяя.

— Как я? — она фыркнула с горькой иронией. — Ты даже не знаешь, как я живу.

— Тогда направляй меня, — предложил я, надевая на это тело привычную по мышечной памяти одежду — черные брюки, мягкий свитер. — Я буду твоей тенью, а ты моим гидом. Двадцать четыре часа, и я исчезну.

На работе все оказалось еще скучнее и одновременно напряженнее, чем я предполагал. Воздух был пропитан запахом бумаги, свежей краски из ремонтируемого кабинета и скрытой враждой.

Мужчина по имени Алексей, чья улыбка напоминала оскал, подкатил к столу с бумагой в руках.

— Это Алексей, — тут же прошептала внутри Виталина. — Не спорь с ним. Просто возьми и сделай вид, что согласен. Иначе потом будет хуже.

Я послушно протянул руку и взял распечатку. Мои глаза, привыкшие к сложнейшим магическим трактатам, мгновенно выхватили суть — жалкая попытка присвоить чужие идеи. Во мне всколыхнулось глухое раздражение. За тысячелетия я видел подобных интриганов в императорских дворах, и их судьбы редко бывали счастливыми. Но я сдержался, следуя ее правилам.

— Он пользуется твоей слабостью, — констатировал я мысленно, откладывая листок в сторону.

— Когда свою жизнь будешь жить, а не чужую, тогда будешь поступать как хочешь! — парировала она, и в ее мысленном голосе слышались слезы бессилия.

Позже раздался звонок ее матери. Я поднес аппарат к уху, и в ту же секунду на меня обрушился поток упреков, критики и манипуляций. Голос женщины был острым и безжалостным.

Я молча слушал, чувствуя, как тело Виталины инстинктивно сжимается, плечи опускаются, дыхание становится поверхностным. Это была древняя, выученная реакция на боль.

— Она всегда так, — тихо сказала Виталина. — Просто попрощайся, когда она сделает паузу. Скажи, что тебя зовут.

Я так и поступил.

— Ты позволяешь ей нарушать твои границы, — заметил я, ощущая во рту привкус ее унижения.

— А что я должна сделать? Накричать на собственную мать? — в ее тоне вновь вспыхнул огонь раздражения.

— Иногда молчание — та же форма крика, но беззвучная, — ответил я, возвращаясь к монотонной работе.

Когда рабочий день наконец подошел к концу, я, следуя мышечной памяти, направился к месту, где обычно останавливалась машина дяди Миши с Артемом. На душе было тяжело от этой бессмысленной суеты, и я с нетерпением ждал момента, когда можно будет остаться в тишине.

Машина, темный седан, уже стояла на месте. Пассажирская дверь распахнулась, и из нее выпрыгнул Артем. Увидев меня, его лицо, обычно немного замкнутое, озарилось редкой улыбкой.

— Мама! — крикнул он, подбегая. — Смотри, что мы с дядей Мишей сделали!

Он протянул мне сложенный из яркой цветной бумаги кораблик. Работа была старательной, но видно, что сделана детской рукой — где-то за края вылез клей, а парус был приклеен чуть криво.

— Он весь день про него говорил, — прозвучал внутри голос Виталины, смягченный и теплый. — Спроси, не хочет ли он запустить его в субботу в пруду в парке.

— Это прекрасно, Артем, — сказал я ее голосом, принимая подарок. Я ощутил шершавую поверхность бумаги под пальцами. — Ты не хочешь запустить его в субботу в пруду в парке?

Глаза мальчика засияли еще ярче.

— Правда? А дядя Миша нам поможет, правда? — он обернулся к водителю, который вышел из машины и стоял рядом, наблюдая за нами с тем самым спокойным, добрым выражением лица, которое я уже успел отметить.

— Конечно, помогу, Артем, — мягко сказал дядя Миша. Его взгляд скользнул по мне, и в нем на мгновение мелькнуло что-то вроде одобрения или легкого удивления. — Вода там спокойная, как раз для флотилии.

В его присутствии была какая-то прочная, несуетная надежность. Он не лез с советами, не пытался учить жизни, он просто был тут. Стоял, как скала, о которую можно было опереться в бушующем море семейных бурь.

Артем неосознанно придвинулся к нему ближе, ищу защиту не от чего-то конкретного, а от общей гнетущей атмосферы своего дома.

— Он ему как второй отец, — с горькой ноткой в мысленном голосе констатировала Виталина. — Настоящий... в отличие от...

Ее мысль оборвалась, но я понял. Я видел, как мальчик тянется к этому молчаливому мужчине, как он расцветает от его простого внимания. И видел ту пропасть, что лежала между ним и его собственным отцом.

— Пойдем домой, сынок, — сказал я, кладя руку на плечо Артема. — Папа уже ждет.

Улыбка на лице мальчика померкла, сменившись настороженностью. Он кивнул и молча поплелся к