Каролина Кароль - Дарья Волкова

Хуже уже не будет.

***

Рауля он заметил сразу. И остановился как вкопанный. И мама остановилась. И Рауль стоял, не двигаясь с места. Они так и стояли втроем, а их обтекала толпа прилетевших и встречающих.

Для кого-то это наверняка странно — что у тебя, белого парня, чернокожий отец. Сокурсники Леонида по медицинской академии, например, очень удивлялись, когда узнавали. А для Лу до какого-то времени это было нормой. В порядке вещей. А что такого-то?

Рауль классный. Поет под гитару, гоняет с ним в футбол, ходит на море. Вечерами на берегу моря у костра, на котором жарились бананы, под мурлыканье треса (прим. трес — кубинская гитара) рассказывает истории про своего деда, торседора, про сигарных лекторов. Все это было так… Было так больно, когда это в один момент оборвалось.

За те годы, что Лу его не видел, Рауль постарел. Естественно. Похудел — хотя и раньше не отличался крепким телосложением, Лу перерос отчима еще в тринадцать. Правда, в бокс Рауль умел здорово, и в молодости выступал в легком весе. Вот и сейчас…

Он сделал шаг, еще один. А потом указал пальцем на себя — и пробил в воздух двоечку. Лу не сразу понял, что означает эта пантомима. А вот мама рядом вдруг всхлипнула — и быстро шагнула вперед. Лу не успел ничего сделать, как Рауль обнял ее. Прижал к себе, а свободной рукой снова пробил двоечку.

Очень смешно, Рауль. Очень. Хочешь, чтобы я всек тебе? Думаешь, этим все решается? Двоечкой шанс на прощение не купить. И даже двумя двоечками. Я вообще хрен знает, какие там расценки.

Лу смотрел, как бережно Рауль теперь двумя руками обнимает мать. Что там Леонид говорил — что не позволит Раулю прикоснуться к матери? Так вон же, касается. Двумя руками сразу. И что же ты ничего не делаешь? А ты просто стоишь и смотришь. Потому что вдруг перестал понимать, как правильно.

Кому ты врешь? Ты перестал это понимать не сейчас. А когда тихо закрыл за собой дверь в квартиру Каро.

***

— Где ты был?

— Мам, я вроде бы взрослый.

— Я еще более взрослая, чем ты. Но ты же допрашиваешь меня, куда я пошла, с кем встречаюсь и так далее.

— Это…

— Не другое. То же самое. Лу, перестань. Ты же видишь, он изменился.

Слов возражений не нашлось. Рауль действительно изменился. Он не лез со словами прощения, не пытался, упаси боже, с ними жить. Но куда-то же мать уходит каждый день. Возвращается с блестящими глазами и румянцем на щеках. Он давно ее такой не видел. И то, что у нее есть силы на прогулки, и то, что появился аппетит, и что в доме снова запахло вкусной едой — это прекрасно.

Рауль… Рауль просто был. И Лу ничего не мог с этим поделать. Да уже и не хотел, наверное. За семнадцать лет все, оказывается, истлело. Вся злость, ненависть, все, что в нем тогда вспыхнуло — прогорело. Остался пепел.

Разве Леонид может запретить матери встречаться с ним? Смешно. Мама права — она взрослая женщина, имеет право сама решать, что ей делать. Лу может только наблюдать. Пока все выглядело так, будто рядом с Раулем к ней вернулась жизнь. Нет, все дело в лечении и в ремиссии.

Или не только в этом.

Но не может же Лу всю жизнь за мамой присматривать. Или может? Или должен? Или?..

— И все-таки, где ты был? Ты пришел с таким странным лицом.

— Нормальное у меня лицо. Я был в клинике. Меня там готовы снова взять на работу. Правда, не на ту должность, немного потеряю в деньгах, но…

Он не успел договорить, едва успел отвернуться и звонко чихнул. А потом еще раз. И еще.

Мама протянула ему рулон бумажных полотенец.

— Ты лекарство выпил?

— Да. Но на улице сильный ветер. А эта зараза как раз цветет. Ничего не помогает. Только закрытые окна. Надо фильтры поменять в кондиционере, — он еще раз чихнул, потер глаза. Все адски чесалось, и антигистаминные помогали не то, чтобы очень.

— Даже природа тебе намекает — уезжай отсюда.

— Мама!

— Я вычеркну тебя к черту из завещания, если ты не уедешь.

— Будем считать, что ты смешно пошутила, а я посмеялся.

— А я не шучу. Ты хотел сам привезти меня сюда — ты привез. Ты хотел убедиться, что у меня тут все в порядке — ты убедился. С моим врачом ты говорил, весь план наблюдений он с тобой согласовал. Ладно, хорошо, можешь еще фильтр в кондиционере поменять. На этом — все.

— А Рауль…

— А Рауль был моим мужем больше десяти лет! И, может, я за него снова замуж выйду.

— Вот уж нет!

— Вот уж твоего мнения я не спрашивала! Я, между прочим, ни одну из тех девчонок, что ты тайком или явно притаскивал в наш дом, не выгнала. И презервативы тебе в тумбочку регулярно подкладывала.

Лу открыл рот — и не нашел слов. Рассмеялся — все-таки слегка принужденно.

— Мам, как мы дошли до такого абсурдного диалога?

— Ты сам виноват. Чего ты хочешь? Убедиться, что Рауль изменился? Устрой ему экзамен.

— Не смешно.

— Согласна, — мать встала. — Я была на рынке. Завтра приготовлю свою фирменную курицу с рисом и фасолью и приглашу Рауля на ужин. С тебя вино.

***

— Я думал, что разбил ее тогда, — Леонид смотрел на гитарный гриф.

— Это другая.

Другая гитара. Другой Рауль. Другое все. И разговор почему-то получается, без неловкостей, молчания, недомолвок. И не в вине дело, оно едва тронуто в бокалах, хотя хорошее.

— Я сварю кофе, — мама встала из-за стола.

— Я сам сварю.

— У меня новый рецепт.

Какой там может быть новый рецепт у напитка, которому несколько сотен лет? Но дело же не в кофе и не в рецепте. А в том, что мужчины должны поговорить наедине.

— Будешь?

Лу смотрел на протянутую ему сигару. Вспомнился тот вечер в джаз-клубе, как тогда хотелось хорошей кубинской сигары. И как тогда все было просто. Еще просто.

— Сам крутил?

— Племянник. Алонсо, помнишь его?

— Помню. Как он?

— Хорошо. Недавно стал отцом.

Разговор замер. Лу смотрел на протянутую сигару, а потом все-таки взял. Пожалуй, излишне резко.

Он еще раскуривал сигару, когда Рауль положил на стол перед Лу какую-то бумагу.

Сертификат.

Даже не год. Почти два. С таким сертификатом даже медбратом работать можно. Сколько же это все длилось?..