Осколки вечности - Ульяна Мазур

Глава девятнадцатая. «Когда снег запоёт»

Another Day — Michele Morrone

«Мир кончается не звуком. Мир кончается эхом мелодии, которую никто не запомнил.»

Я просыпаюсь от холода. Он не обычный, не тот, что приносит зима, а внутренний, тянущий изнутри, как будто ледяные нити переплелись в моих костях. Каждое движение отдаётся болью, каждая попытка вдохнуть, как порез.

Свет за окном бледный, зимний, предутренний. Я вижу, как снежинки танцуют за стеклом, и всё кажется таким… тихим, будто сам город ждёт.

Поворачиваюсь на бок, и первая мысль о нём.

— Лаэн… — шепчу я едва слышно, но воздух не дрогнул. Он, кажется, где-то рядом. Слушает. Чувствует.

Я дотрагиваюсь до зеркала на стене холодное, гладкое, без отражения.

— Не приходи, — прошу я, с трудом сдерживая слёзы. — Не сейчас.

Мои пальцы оставляют на поверхности тонкие белые следы инея, будто трещины.

— Приди вечером. Когда я буду танцевать. В зеркалах… пожалуйста.

Ответа нет, но в глубине отражения мелькнул лёгкий отблеск, как будто кто-то изнутри провёл рукой по стеклу.

Он понял.

Я с трудом заплетаю волосы, прижимаю к щекам немного румян, маска, чтобы скрыть мертвенную бледность.

Платье висит у изножья кровати лёгкое, как дым, белоснежное, украшенное серебром. Оно похоже на лёд, и когда я касаюсь ткани, пальцы звенят, как по фарфору.

— Ты всё ещё собираешься туда идти? — голос мачехи режет воздух, как нож.

Я не оборачиваюсь.

— Да.

— Ты не можешь. Посмотри на себя! Ты едва стоишь!

Я поворачиваюсь к ней, и в свете утра вижу, как кожа на моих руках действительно покрыта сетью тонких, почти прозрачных трещин. Они похожи на морозные узоры, но под ними боль.

— Это мой последний танец, — говорю тихо.

— Ты умрёшь, если выйдешь на сцену! — в голосе мачехи вдруг дрожь, гнев и страх перемешались. — Ты уже вся… — она осекается, глядя на мои руки, и шепчет: — Боги, Элианна…

— Пусть, — перебиваю я. — Пусть умру. Но не как кукла.

Она хватает меня за запястье, трещины на коже звенят, будто стекло вот-вот лопнет.

— Ты безумна! — кричит она. — Он проклят, он тянет тебя за собой!

— Нет, — шепчу я, — он просто любил.

Я вырываюсь, почти падаю, но удерживаюсь за стену. Зеркала вдоль коридора дрожат — будто отражения живые. В каждом на миг мелькает силуэт. Лаэн, его глаза цвета инея, его руки, его боль.

— Он ждёт, — произношу я, больше себе, чем мачехе. — А я должна закончить то, что начала.

Я спускаюсь по лестнице, мимо мраморных статуй, мимо холодных взглядов портретов на стенах. Дом кажется чужим, как будто уже не принадлежит живым.

За окном снег идёт плотной стеной. Раппенгард тонет в белизне, и весь город будто дышит в унисон со мной. Я ощущаю, как каждая трещина на коже ноет, как будто сама вечность врастает в меня.

Но внутри ощущаю странное спокойствие. Сегодня всё закончится. Сегодня я станцую не ради академии, не ради славы.

Ради него.

Ради памяти.

Ради любви, которая сильнее проклятий.

На улице я почти падаю от ветра. Кучер ахает, когда видит моё лицо.

— Леди Вирден, вам не стоит…

— В Академию, — коротко отвечаю.

Он не спорит.

Сани несутся по мостам и заснеженным улицам Раппенгарда. Лёд на реке переливается серебром, и на мгновение мне кажется, будто сама вода отражает мои шаги, зовёт как зеркало.

Я прижимаю ладонь к груди там, где сердце стучит с трудом, будто сквозь фарфор.

И шепчу, едва слышно, обращаясь к ветру, к нему:

— В зеркалах, Лаэн. Только в зеркалах.

Я стою перед зеркалом, и оно, как и всегда, дышит со мной. Каждый вдох лёгкий хруст, будто стекло внутри меня трескается. Каждый выдох пар, бледный, как привидение.

Сначала я просто смотрю. На себя. На ту, что осталась. На отражение, которое уже не совсем я.

Кожа бледная, почти прозрачная, тонкая, как фарфор. Под ней едва заметно мерцают голубоватые прожилки, а по шее, ключицам и рукам расходятся тонкие линии, трещины, словно кто-то неаккуратно собирал меня заново из осколков.

Я провожу пальцем по одной из них, от запястья к локтю. Она чуть светится под кожей, как морозный узор на стекле.

— Ну вот, — шепчу я себе, — теперь ты, правда, похожа на то, что всегда прятала.

Зеркало будто вздыхает в ответ, а в глубине его отражения на миг мелькает слабый отблеск — тень.

Лаэн.

Он всё равно рядом. Даже если не может выйти. Даже если я запретила.

Я отвожу взгляд. Нужно собираться.

На кресле у окна лежит платье. Я не помню, как выбрала именно его. Кажется, оно само ко мне потянулось, когда я открыла сундук. Белое, но не ослепляющее. Мягкое, как свежий снег. На свету оно чуть мерцает. Не ткань, а будто тысячи мелких кристаллов покрывают его, превращая в ледяное облако. Когда я провожу рукой, они переливаются серебром, как снежинки на рассвете.

Я осторожно поднимаю платье. Оно холодное, как дыхание зимы.

— Идеально, — говорю я шёпотом. — Для последнего бала.

Оно спадает по телу плавно, без единого усилия, будто ждало именно моего прикосновения. Корсет сжимает грудь, но не душит, юбка кружится волнами, лёгкая, будто соткана из инея. Я смотрю на себя и не вижу живого человека. Передо мной статуя. Женщина из льда, из стекла, из фарфора.

Я прикасаюсь к лицу, оно холодное, как маска. Румянить щеки нет смысла: кровь всё равно не слушается. Под глазами тонкий серебристый оттенок, не усталость, а что-то вроде свечения. Как будто ледяной свет живёт под кожей.

Мадам сказала бы, что я прекрасна.

А я — что я мертва.

Я подхожу к окну. Снаружи всё засыпано снегом, и город будто застыл.

На балу сегодня будут сотни людей, музыка, огни, танцы, смех. А я… Я выйду туда и сотру грань между миром живых и отражений.

Я беру в руки маленькое зеркальце, то самое, что когда-то дал мне Лаэн.

Смотрю в него. На мгновение мне кажется, что отражение улыбается чуть иначе, чем я.

— Ты ведь придёшь, — шепчу я. — Обещай.

Зеркало дрожит. Едва заметно, как дыхание.

Значит, да.

Я спускаюсь по лестнице, юбки тихо шуршат, оставляя за собой лёгкий след инея. Каждый шаг даётся тяжелее, будто я действительно становлюсь фарфоровой. Хрупкой, звонкой, готовой разбиться от любого прикосновения.

Но я не боюсь. Я привыкла к трещинам. Ведь в них моя правда. И если сегодня я разобьюсь, то только красиво. В танце.

Перед зеркалами.

Перед ним.

Занавес ещё не опущен, но сцена уже дышит светом, музыкой,