Ледяное сердце - Стэллиса Трифф

— Какого момента? — спрашивал Шторм, его взгляд был пуст.

— Момента, когда он перестанет думать, что ты жертва, и начнёт думать, что ты дразнящая его муха. Тогда он полезет на рожон. Вот тогда хук справа. Всё, что есть.

Шторм кивал. Тактика была логичной. Но логика была бессильна перед чистой, животной яростью и силой. Он это понимал. По ночам, в редкие минуты перед сном, когда тело горело от усталости, а разум наконец отпускал контроль, перед ним вставали образы. Дилара на льду. Дилара с котёнком на руках. Дилара в его гараже, холодная и недоступная, произносящая приговор: «Просто друзья». И тогда желание получить своё наказание, свою долю боли, становилось ещё острее. Он заслужил это. Заслужил своей глупостью, своей неспособностью быть таким же гладким и правильным, как Лёха.

Иногда ему снилась его любимая Дилара. И тогда на его лице, искажённом во сне гримасой боли, появлялось что-то похожее на покой.

* * *

Вечер настал. Арена Титанов была не Колизеем из первого боя. Это была современная, хорошо оборудованная площадка, рассчитанная на публику побогаче и поцивилизованнее. Но суть от этого не менялась. Воздух был густым от предвкушения насилия, дорогих духов, пота и денег.

В раздевалке Шторм бинтовал руки. Валера стоял рядом.

— Помни тактику, — в который раз сказал Валера, не глядя ему в глаза. — Не лезь. Выдержи.

— Выдержу, — монотонно ответил Марк.

— И… — Валера запнулся, что было для него редкостью. — Сынок, не ищи там смерти. Она сама тебя найдёт, если захочет. Ищи победы. Понял?

Шторм ничего не ответил. Он искал не победы. Он искал искупления. И, возможно, конца.

Гул трибун, вначале отдалённый, нарастал с каждой минутой. Потом в дверь постучали. Пора.

Когда Шторм вышел в световую дорожку, ведущую на ринг. Он шёл, не реагируя. Гул сменился на почти благоговейный рокот. На другом конце дорожки появился Бизон. Он был огромен. Настоящая гора мышц и злобы. Его лысая голова блестела под софитами, маленькие глазки-щелки с тупой жестокостью обводили толпу. Он поднял руки, и толпа взревела ещё громче. Он был фаворитом.

Шторм скользнул взглядом по первым рядам. И увидел их. Всё замерло на мгновение. Лёха, сидящий напряжённо, его лицо было искажено беспокойством вместе с Ромой. Рядом Анжела, её рука лежала на его руке, а сама она смотрела на Марка с таким глубоким, понимающим состраданием, что ему стало не по себе. И… Дилара. Она сидела чуть поодаль, но в той же секции. В чёрной водолазке, с собранными в тугой пучок волосами. Её лицо было бледным, как мрамор, но абсолютно спокойным. Она не улыбалась, не подбадривала. Она просто смотрела. Её тёмные глаза встретились с его взглядом через всё пространство арены. И в них не было ни жалости, ни страха. Было… Принятие. И что-то ещё, что Марк не смог прочитать, но что заставило его сердце сделать один тяжёлый, неправильный удар.

Шторм быстро отвел взгляд, как будто бы обжёгшись. Он не должен был видеть её здесь. Её присутствие ломало его настрой, вносило смятение в отлаженный механизм самоуничтожения. Она не должна была видеть этого. Но она была здесь.

Рефери вывел бойцов в центр. Бизон смерил Шторма презрительным взглядом, словно рассматривая кусок мяса. Марк не смотрел ему в глаза. Он смотрел на его ключицу, как учил Валера, следя за движениями всего тела.

Гонг.

Ад начался с первой же секунды. Бизон рванулся вперёд, как бульдозер, пытаясь задавить Марка у канатов. Тактика «уворачивайся и беги» была испытана на прочность немедленно. Удар, пробивший блок, отозвался огненной болью в предплечье. Шторм отскочил, почувствовав, как по спине пробежал холодный пот. Он не ожидал такой скорости.

Первый раунд стал кошмаром. Марк почти не наносил ударов. Он бегал, уворачивался, клинчевал, принимая град коротких, сокрушительных ударов в корпус. Казалось, Бизон не устаёт. Каждый его удар был похож на удар кувалдой.

В углу после первого раунда были Рома и Валера. Тренер хмуро промывал ему рассечение над бровью.

— Держись, Шторм. Он уже злится. Видишь? Пыхтит, как паровоз. Теряет концентрацию.

Шторм кивал, сплёвывая розовую от крови слюну в ведро. Он видел Дилару в первых рядах. Она сидела, сжав руки в кулаки на коленях, не отрывая от него взгляда.

Второй раунд был чуть лучше. Марку удалось провести несколько быстрых, точных ударов по корпусу Бизона. Тот даже не дрогнул, лишь злобно хмыкнул и ответил такой серией, от которой у Марка потемнело в глазах. В конце раунда Бизон поймал его на апперкот, который пришёлся точно в солнечное сплетение. Шторм рухнул на настил, мир сузился до точки боли в центре тела. Он услышал отдалённый крик рефери: «…восемь, девять!» — и вскочил на ноги в последний момент. Гонг спас его.

В углу Валера был бледен:

— Всё, Шторм. План «А» провалился. Он сильнее, чем мы думали. Теперь только на чудо надеемся.

Шторм ничего не сказал. Он смотрел на свои ноги. Они дрожали от усталости, от боли, от страха. Потом он поднял глаза и снова нашёл в толпе Дилару. Она больше не сидела, а стояла, прислонившись к барьеру, её пальцы впились в поролоновую обшивку. И её губы шептали что-то. Он не слышал, но прочитал по губам: «Держись».

Третий раунд. Бизон, уверенный в близкой победе, стал небрежным. Он играл с Марком, как кот с мышкой, позволяя тому наносить удары, которые не причиняли ему вреда, и отвечая жёсткими, но не финишными ударами. Он хотел зрелища. Хотел продлить удовольствие. Эта самоуверенность стала его ошибкой.

Шторм, движимый уже не тактикой, а инстинктом выживания и тем тихим «держись», которое горело в его сознании, нашёл в себе резервы. Он пропустил очередной удар, но, шатаясь, вошёл в клинч. И там, в тесной близости, ощущая звериный запах пота и крови противника, он нанес серию коротких, молниеносных ударов в печень. Раз, два, три. Бизон взвыл от неожиданной, пронзительной боли. Это был первый звук, кроме рёва и пыхтения, который он издал за весь бой.

Он оттолкнул Марка, его лицо исказила ярость. И он полез вперёд, забыв о защите, желая раздавить эту назойливую муху одним ударом. И Марк увидел этот момент. Тот самый момент, о котором говорил Валера. Открытая голова, перекошенное от злобы лицо, широкий замах.

Всё замедлилось. Крики трибун стали гулом прибоя. Свет софитов превратился в слепящее белое пятно.