Папа для мамонтенка - Аня Истомина

– Мама, – соглашаюсь.

– Алевтина Алексеевна сказала, что вы вернете ребенка к ужину?

– Да, нам разрешили до пяти часов ее забрать, – киваю.

Алевтина Алексеевна не разрешила забрать Катю на свадьбу, но разрешила нам побыть с ней сегодня с обеда до вечера. А вот потом, когда на руках будет свидетельство о браке, можно будет решать уже с проживанием. Спасибо и на этом, как говорится.

– Ма-ма-ма-ма!

– Ну, что ты вредничаешь? – пристегиваю Катю к креслу, а она всячески выкручивается из ремней. – Ты в курсе вообще, что штраф три тыщи? Ты хочешь отца своего под монастырь подвести? Где собака твоя кривая?

Любимова тянет Кате ее любимую мягкую игрушку и малышка немного успокаивается.

– Куда поедем? – прыгаю за руль и стягиваю с себя куртку, потому что взмок от напряжения.

– Может, поехали ко мне? – предлагает Любимка. – Мне же еще торт нужно сделать. А Кате поспать.

– Поехали. В игровую вечером сходим. – соглашаюсь. – Хоть в гостях у невесты побываю.

– Ма-ма, ма-ма! – страдает Катя на заднем сидении.

– Подожди, я к ней пересяду, – вздыхает Люба и отстегивает ремень.

– Смотри, что у нас тут есть? – воркует она на заднем сидении, успокаивая разбушевавшуюся Катюлю и доставая из пакетов все, что только можно, пока я толкаюсь в обеденной пробке. – Пирамидка!

– Ма-ма! – стонет мелкая. – Па-па!

– Терпи, Катюль, – усмехаюсь, бросая на нее взгляд в зеркало. – Тебе в этой штуковине скоро частенько придется кататься. Привыкай к тяжелой жизни.

– Па-па!

– А пюрешку хочешь или опять плеваться будешь? – продолжает плясать с бубнами Любимка, откручивая крышку с пауча. – Попробуй. Тут яблочко. А сок хочешь?

– Ооо, – попадаю в еще один затор и обреченно вздыхаю. – Люб, да отстегни ее, иначе у меня голова взорвется.

Любимова покорно вытаскивает Катю из кресла, и будто по волшебству мартышка успокаивается.

– Ма-ма, – изрекает уже совершенно другим тоном, в котором слышится веселье, и начинает приплясывать, стоя на коленях у Любимки и шурша пакетом.

Любуюсь на них в зеркало. Гармония. Кажется, эти две сложные женщины просто созданы друг для друга.

Люба, будто почувствовав, что я пялюсь на нее, поднимает взгляд на зеркало и я тут же отвожу глаза на дорогу.

Когда мы, наконец, добираемся до дома, Катя уже выворачивает из пакетов все, что только было можно и снова начинает капризничать.

– Это не женщина, это беда! – вылезаю из машины и подхватываю ее на руки, давая Любе возможность собрать пакеты обратно в кучу. Пока она возится, поднимаю Катюлю на вытянутых руках и тихонько подкидываю, а она хохочет. – Ты не Катя, ты – Сара Абрамовна.

– Она ж не еврейка, – усмехается Любимова из машины.

– Еврейка-еврейка, – щекочу хохочущую из последних сил Катюлю. – Хитрющая до невозможности.

– Па-па, – выдыхает Катя, начиная икать и зевая.

– Ну, здрасьте, приехали. – укладываю ее к себе на руку и покачиваю. – Доигрались.

Катю молниеносно вырубает. Пока мы поднимаемся к Любимовой, она икает сквозь сон у меня на руках.

– Ммм, миленько, – прохожу в открытую Любой дверь и разглядывая ее квартиру.

Это однокомнатная студия, зонированная на кухню и спальню. Квартирка крохотная, мне бы и одному в такой было тесно. В глаза бросается чехол с платьем, висящий на шкафу. Уже завтра мы с Любимовой станем мужем и женой. Это так странно.

Уложив Катюлю на кровать, снимаю с нее верхнюю одежду и ухожу мыть руки.

– Квартира для Дюймовочки, – вздыхаю, протискиваясь между душевой и раковиной.

Хотя, Люба миниатюрная, ей, возможно, вполне удобно.

– Тимур, я котлеты грею. Еще есть суп с фрикадельками. Будешь? – уточняет у меня Любимова, когда я выхожу. Она уже скинула свитер и суетится на своей микро-кухне.

– Буду, – подхожу, наблюдая за ней. – И суп, и котлеты.

На плите в сковородке греются котлеты, в микроволновке, видимо, суп, а Любимка режет салат.

Цепляюсь взглядом за ее фигуру, отмечая плавные изгибы бедер и узкую талию в обтягивающей футболке. Я уже и не помню, когда позволял себе разглядывать Любу так бессовестно.

– И хочется что-нибудь на десерт, – вздыхаю, нехотя отрываясь от ее фигуры, потому что Любимка оборачивается.

– Ммм, на десерт у меня есть малиновое варенье и сгущенка, – опасно взмахнув ножом, показывает им на холодильник. – Посмотри.

Да не про то я, Любимова, не про то. Но тебе это, конечно, знать не обязательно.

– Малиновое варенье – то, что нужно, – усмехаюсь, заглядывая в холодильник. – С горбушечкой.

– Горбушек нет, я их первыми съедаю, – весело хмыкает Люба.

– О, если бы мы жили вместе, нам было бы из-за чего ссориться, – достаю хлеб с вареньем.

– А так мы будто не ссоримся? – закатывает она глаза, выкладывая на тарелку нарезанный помидор.

– Милые бранятся – только тешатся. – подхожу к ней и, придержав за талию, тянусь за ножом.

Не могу удержаться, будто магнитом притягивает, так и хочется прикоснуться. А я, блин, обещал Любимке, что никаких поползновений в ее сторону с моей стороны больше не будет.

Вздохнув, убираю ладонь и, сполоснув нож, отрезаю себе толстый кусок белого хрустящего хлеба. Накладываю варенья и поливаю сгущенкой.

– Ммм, – морщусь от удовольствия. – Это домашнее?

– Мама варила, да, – поднимает Люба на меня взгляд и, усмехнувшись, смахивает мне с бороды крошку.

– Не трожь, это запасы, – уворачиваюсь и тяну ей бутерброд. – Попробуй.

Увы, теща у меня тоже фиктивная и котлеты с борщом будут перепадать мне совсем не долго.

– Сначала надо суп поесть, а потом запасы варенья делать. Да не хочу я! – уворачивается Люба, а я ловлю ее за талию и притягиваю к себе.

– Пробуй, – требую, пристально глядя в ее лицо.

Любимка со вздохом откусывает кусок хлеба и кивает.

– Вкусно.

А я смотрю на то, как она облизывает губы, и балансирую на тончайшей грани между самоконтролем и желанием послать его к черту.

– Давай есть суп, – предлагает Люба.

– Давай, – соглашаюсь, но не тороплюсь отпускать ее.