Я растопчу ваш светский рай - Натали Карамель

Глава 24. Искра в ночи и клятва на рассвете

Грохот, пьяные крики и похабный смех донеслись с первого этажа. Виралий «отмечал» с парой прихлебателей. Илания стояла у двери своей комнаты, слушая. Слова долетали обрывками.

«…за твое здоровье, Вира! И за её… плодовитость!»

«Говорят, холодная, как лягушка…»

«Да брось, с таким приданным и ледышка согреется! Главное — процесс, ха-ха!»

«За брак! За год супружеского… блаженства!»

Год. Сегодня ровно год, как Илания стала Обеан. Год в этой позолоченной клетке. Год побоев, унижений, страха.

Илания слушала, и каждая похабщина, каждый смешок были как удар хлыста. Но не по телу. По её гордости. Ярость поднималась волной, горячей и кислотной, сжимая горло. Это была не её личная обида. Это была ярость тактика, чей пост захватили и осквернили. Ярость воина, которого выставили на посмешище.

Она не могла оставаться в этих стенах. Она вышла в коридор и почти бегом спустилась по чёрной лестнице, ведущей в сад.

Ночь была прохладной, луна пряталась за облаками. Она дошла до старой беседки, схватилась руками за холодное дерево. Дыхание срывалось. В ушах всё ещё звенели эти голоса.

«Холодная, как лягушка… Главное — процесс…»

Она сжала кулаки. Всё её существо рвалось выплеснуть эту ярость. Ударить. Сломать. Сжечь.

И она взорвалась. Не наружу, а вовнутрь. Ярость, сжатая в тугой пружинный узел в солнечном сплетении, разом распрямилась по невидимым каналам. Кожа на руках и лице зачесалась, как от статического электричества. Воздух на вдохе кристаллизовался в лёгких, царапая изнутри ледяной пылью. Она не направляла энергию. Она сама стала точкой её генерации и разрыва.

Она выбросила руку вперёд, представив, как вышвыривает из себя всю эту грязь, весь этот страх, всё унижение. Она не думала о магии. Она хотела, чтобы мир перед ней содрогнулся.

И мир ответил.

Воздух перед её ладонью не просто дрогнул — он завихрился, загустел, превратившись в видимую дрожащую линзу. От неё побежали морозные узоры по дереву беседки, иней запорошил её рукав. Потом вспыхнуло. Холодное, голубоватое сияние, собравшееся в шар размером с яблоко. Он не просто парил — он с тихим шипением вращался, и от него расходились волны ледяного воздуха.

В метре от неё ветка сирени резко покрылась инеем и с сухим треском лопнула.

Илания застыла, смотря на это чудо у себя на ладони. Ярость улеглась, сменившись леденящим изумлением. Она сделала это. Без слов. Без ритуалов. Чистой силой ярости и воли.

Шар просуществовал несколько секунд, потом схлопнулся с резким, как удар хлыста, звуком, выбросив веер искр. Искры не просто угасли — они впились в землю, оставив дымящиеся чёрные точки.

— Похоже, вы нашли своё оружие, хозяйка, — голос прозвучал тихо, но в нём была лёгкая, профессиональная нота тревоги.

Голос прозвучал тихо, справа. Илания резко обернулась.

Алесий стоял в тени сирени, его фигура почти сливалась со стволом. Он не подкрадывался. Он был здесь всё время. На посту.

В его глазах не было ни страха, ни суеверного ужаса, как у Латии. Было глубокое, серьёзное понимание. И что-то ещё — почти отеческое, суровое одобрение. Он видел не ведьмовство. Он видел рождение бойца.

Илания опустила руку. Ладонь чуть покалывало, как после лёгкого удара током.

— Оно… появилось само, — сказала она тихо, не как оправдание, а как констатация странного факта.

— Самое опасное оружие часто так и рождается, — ответил Алесий, не приближаясь, оценивая расстояние до обожжённой земли. — Этим шаром можно было выбить дверь или остановить сердце. Вам повезло, что он ушёл вверх. Вы умеете его формировать. Но пока не умеете контролировать мощность.

Он указал на лопнувшую ветку.

— Следующий раз, если сорвётся, может унести пол-беседки. Или вас.

Он был прав. Она смогла не просто выпустить энергию. Она сформировала её, удержала. Пусть на мгновение.

Сверху донёсся особенно громкий хохот. Виралий и его гости поднимались по лестнице, их пьяные шаги грохотали по ступеням.

— Вам пора внутрь, — тихо сказал Алесий. — Я прослежу, чтобы путь был чист.

Она вернулась в свой коридор как раз в тот момент, когда Виралий, бормоча что-то невнятное, пытался удержаться на ногах перед её дверью. Увидев её, он мутно ухмыльнулся.

— А… вот и… моя жемчужина… Где шлялась? — Он протянул руку, чтобы схватить её за плечо, но пошатнулся и прислонился к косяку. — Открывай… Праздник… не кончился…

Он был отвратителен. Липкий, пьяный, вонючий. Год назад, в эту ночь, он вошёл в эту комнату впервые. Теперь он был просто помехой на пороге.

Илания посмотрела на его захлёбывающееся лицо, на беспомощно свисающую руку. Ни страха, ни отвращения. Только холодное, чистое презрение.

Он протянул к ней эту руку, чтобы схватить её за плечо. Илания не отшатнулась. Она позволила его пальцам вцепиться в ткань платья у её ключицы — и тут же, быстрым движением, накрыла его руку своей. Не чтобы оторвать, а чтобы прижать.

Её пальцы легли точно на чувствительные точки между костяшками — приём из арсенала ближнего боя, «захват совы».

Виралий не столько от боли, сколько от неожиданности, дёрнулся и отпустил захват. Его пьяный мозг зафиксировал: «что-то не так, она не та, больно».

Именно в этот момент она перешагнула через его ногу — не как бегство, а как тактический обход препятствия, сохраняя с ним зрительный контакт.

Её взгляд говорил: «Я могу причинить тебе боль. Сейчас не буду. Но могу».

Оказавшись у двери, она открыла её, вошла и закрыла за собой. Щёлкнул ключ в замке.

Снаружи послышался удивлённый, пьяный лепет, потом глухой стук — Виралий, потеряв опору, сполз по стене на пол. Через мгновение раздался храп.

Илания прислонилась к закрытой двери спиной. Сердце билось ровно. Она прислушалась к храпу за дверью. Не к угрозе. К звуку победы. Маленькой, но осязаемой.

Он остался за дверью. На полу. Как выброшенный хлам.

Утром в доме царило зловещее спокойствие. Виралий, бледный и злой, с трясущимися руками, страдал от похмелья. Он бросил на Иланию за завтраком злобный взгляд, буркнул что-то про «глухую неблагодарную дуру» и удалился в свой кабинет, приказав никого не беспокоить.

Илания знала, что к вечеру он уедет к Коньякиным — жаловаться, пить и искать утешения. У неё был день.

После завтрака она велела Латии попросить Алесия прийти в беседку. Не ночью. Днём.

Он пришёл через полчаса, его лицо было непроницаемым.

— Вы звали, хозяйка?

— Да. Садитесь, — она указала на скамью напротив. — Я больше не могу тренироваться в тайне. И одной мне — опасно.

Она