Адское пламя - Мариэль Померой

– В этом-то и проблема, верно? – ответила Ахейя себе, прижавшись виском к прохладному оконному стеклу. Она не знала, что будет после Алхиры.

«А что, если ты найдешь предлог остаться?»

Ахейя прикусила щеку. Не существовало закона, запрещавшего митрам жить в темном царстве, хотя, насколько она знала, такого еще не случалось. Она понимала, что придется каким-то образом получить разрешение Ариока. Судя по его поведению, ее присутствие было для него досадной помехой. В лучшем случае – возможностью поиграть с новой игрушкой. Ахейя понимала, что нефилимы не примут ее, что она снова станет обузой.

«От нее больше неприятностей, чем пользы».

Она тяжело вздохнула, открыла книгу, пролистала несколько страниц, чувствуя, как мрачное чувство неуверенности в себе и в завтрашнем дне давит на нее, словно камень, увлекает на дно. «Нефилим никогда не станет помогать митре… по крайней мере, бесплатно».

А ей больше нечего было предложить ему.

Глава 13. Ариок

Ариок шагал по растрескавшемуся каменному полу пещеры. Он ощущал какое-то неопределенное беспокойство. Его всегда охватывало нечто вроде благоговения, когда он приближался к Геенне, но сегодня настроение было другим, хотя обстановка, на его взгляд, ничуть не изменилась.

Пещера была огромной, просторной, с высоким потолком; она практически ничем не отличалась от тысяч других пещер, располагавшихся под Алхирой. Этот запутанный лабиринт создали специально для того, чтобы, во-первых, защищаться от нежелательных гостей, а во-вторых, не позволять существам, населявшим Геенну, выходить за ее пределы. Смертным было известно о существовании этих пещер, но в их легендах Алхира и Геенна были неким единым жутким местом. Часто, говоря о царстве нефилимов, они использовали слово «хел», искаженное слово древнего земного языка, в переводе означавшее «ад». Хотя Алхира оказалась всего лишь жертвой своего географического положения.

Но смертные заблуждались не только относительно названия. Они создали свои собственные легенды и истории о расе демонов. Эти легенды порождались страхом перед неведомым. Рассказывали о городах, озаренных светом пожаров и адского пламени, заваленных разлагающимися трупами, о стенающих душах грешников. Малеки тоже внесли свою лепту: столетия назад они появились в Лирии и начали распространять собственную версию мировой истории. Себя они изображали слугами и посланниками некоей высшей силы, несущей добро, а нефилимов и их обычаи называли греховными, святотатственными, говорили, что обитатели Алхиры восстали против Богов.

Ариок оглядел голые каменные стены пещеры – те самые, которые в легендах смертных лизало пламя. Реальность сильно отличалась от представлений смертных о хеле, или аде. Однако, несмотря на то что Геенна вовсе не была какой-то огненной ямой, здесь было темно, грязно и неуютно, и среди ее теней скрывались печаль и смерть. Те же самые тени жили в крови Ариока, все алчные рождались с этими тенями – это был дар Богини 'Амм. Шагая по голым камням, он чувствовал, как щупальца скользят и извиваются под кожей; они увлекали, тянули, заманивали его к своему «дому», к тому месту, где была сосредоточена магия, или магик, расы калмани. Ариок ощутил давление, как будто тело опутывали веревки, и одновременно чувствовал энергию, ожившую под ногами, – ту же самую сущность, которой он уже давно научился пользоваться. Когда-то свет и тепло в Алхире действительно получали только от огня, но с помощью своих еретиков он приручил первобытную стихию, и теперь город питался энергией Соласа.

Древние, создавшие Геенну, давно оставили своих бессмертных потомков, и в их отсутствие нефилимы и митры могли притворяться, будто равны Богам, хотя их магик был лишь слабым подобием могущества, которым владели четыре божества калмани.

Малеки сразу возглавили митр Келосероса и создали жесткую иерархию; у власти стояли пять семейств, из членов этих семей выбирали одного эписимоса.

Ариок понимал, что правителю огромного царства слишком легко вообразить себя божеством; он видел это на примере собственного отца, а теперь и Офион поддался тому же безумию. Сам Ариок не строил иллюзий: никто из них не являлся Богом. Они были просто несчастными существами, брошенными в этот мир по прихоти скучающих бессмертных, и им приходится нести на плечах последствия чужого легкомыслия.

Он стал альшайтаном не по своей воле. Этот титул и трон должны были достаться не ему, они по праву принадлежали его брату Казиму – он был старшим сыном.

Воспоминания о семье заставили Ариока сжать руки в кулаки.

Даже после всех этих лет мысли об отце и брате были подобны когтям чудовища, которые вонзались, раскаленные, в его тело и сжимали до тех пор, пока он не начинал задыхаться; смесь боли, вины, чувства утраты была подобна отраве, и он никак не мог исцелиться от нее, несмотря на все старания. Он не хотел становиться альшайтаном, он не ожидал этого, он отказался бы от власти, не колеблясь ни секунды, если бы таким образом можно было вернуть жизнь Казиму. И не имело значения то, что брат не согласился бы сделать то же самое ради него, что они с детства терпеть друг друга не могли, что они боролись за внимание и одобрение отца, не брезгуя никакими средствами. Все это было неважно. Ариок кричал до хрипоты и сражался до последнего, когда митры убили Казима. Он едва сам не лишился жизни, пытаясь спасти брата.

Нет.

Их вражда, соперничество – сейчас это было таким далеким и незначительным.

Ариок заскрежетал зубами, вспоминая тот день; все внутри словно свело судорогой, на сердце лег камень. Ему не хватало воздуха.

Малеки, диоскуры… Поганые отродья света, как же ему хотелось, чтобы все они передохли! Одной этой причины должно было хватить ему для того, чтобы не выдавать Ахейю. Этой причины было также более чем достаточно для того, чтобы возненавидеть ее – но он никак не мог заставить себя испытывать к ней неприязнь. В ней было что-то хрупкое, что-то темное, он видел тьму в моменты, когда Ахейя теряла контроль над собой, непосредственно перед тем, как снова придавала лицу это заученное выражение безмятежного спокойствия. Ариок не в состоянии был ненавидеть ее потому, что нельзя винить в преступлениях всей расы одну ее представительницу. Кроме того, его тело не позволяло ему ненавидеть ее; ее душа умоляла его вернуть ее обратно, умоляла хотя бы приблизиться к Ахейе. И поэтому Ариок ненавидел не ее, а себя самого; ему казалось, что он предал свой народ… особенно когда он проигрывал в памяти прошлую ночь.

Голос, который нашептывал ему слова о морали, о том, что ему следовало или не следовало делать, кем следовало или не следовало быть, был слабеньким; его заглушало шуршание теней, голос его собственных желаний, стремление увидеть, как Ахейя снова извивается на постели перед ним, для него, из-за него. Но даже