Тринадцатый. Мой любимый номер - Верона Виера

– Почему? Как парень. Но больше характером. Мне нравится твой внутренний стержень.

– То есть, я урод?

– Нет, – она мотает головой, не сдерживая улыбку. – Ты красивый. Просто по-другому.

Её взгляд зигзагами бегает по моему лицу, будто ищет изъяны.

– Вы разные. Иванов – он как Солнце, или день. Когда он появляется – вокруг всегда начинается какая-то непонятная суета. А ты… Ты как Луна, Месяц или ночь. Когда появляешься ты – мне всегда становится спокойно, и внутри наступает тишина.

– И что тебе нравится больше?

Женя замирает и долго смотрит в глаза. Ветер треплет ей волосы, а мне охота спрятать её от всего: от ветра и этого глупого солнца, чтобы Иванов никогда не касался её лица, губ, улыбки.

– Как можно сравнивать Солнце и Луну? – смущаясь, произносит тихо Женя. – Вы – две параллельные Вселенные, а я всего лишь корабль, который сбился с пути.

Убираю выбившуюся прядь от еë лица:

– Маленькая подсказка от пилигрима: «Ориентируйся по Месяцу – его видно и днём, и ночью».

Женину еле уловимую улыбку стирает звонок её телефона. Вынув из кармана, она принимает вызов.

– Да, мам? – глядя на меня огромными глазами, отвечает. – Почти. С Максом, конечно. Хорошо. Целую.

Женя прекращает разговор и прячет телефон в карман.

– Говорят, чтобы я их не ждала и ложилась. Они задержатся на пару часиков. Можно не торопиться.

Ветер усилился, стал холоднее. Хаотично хлещет то в спину, то в лицо, гонит нас домой. Оглядевшись, с улыбкой замечаю:

– А я бы поторопился. Так и до соплей недолго.

Хихикнув и шмыгнув носом, Женя соглашается. Она берёт меня под руку и мы ускоряем шаг.

***

Запахи смешались в общем коридоре. Пахнет борщом и жареной картошкой. Редкие соседи наводят вечернюю суету, шныряя из комнат на общую кухню, а кто-то в душевую. В тусклом свете пыльных ламп мы стоим у Женькиной двери, не можем распрощаться. Между нами что-то изменилось. Откровения или этот поцелуй, но мы как будто стали ближе. Стоя друг от друга на расстоянии вытянутой руки, бросаем тени на пол и обшарпанные стены. И вроде пора по домам, но будто, чтобы попрощаться, чего-то не хватает: слова или….

Смыкаю губы. Они обветрились и помнят неумелый поцелуй, оттого покалывает нижняя приятной болью.

Устало оперевшись о косяк, Женя смотрит бегающим взглядом, будто хочет о чем-то спросить, губами изредка хватает воздух. А я неловко улыбаюсь, гляжу на них и молчу, опасаясь ляпнуть лишнего.

– Макс, – она начинает первой, подбирает слова. – Откуда в тебе столько мужества? Жить одному… Я бы так не смогла. – Женя улыбается несмело, будто нечаянно узнала мою тайну. Пожимаю плечами. Не могу же ей сказать, что мне пришлось и вызвать её жалость. – Ты знал, что твой папа спас отца Иванова? Он настоящий герой.

Произносит, наверное, чтоб усилить мою значимость. Я ожидал вопрос на любую другую тему, но только не этот. Даже ждал и думал, что предложит заглянуть к ним на чашку чая, но никак не – заглянуть ко мне в душу.

– Знал. – Сглотнув, киваю. – Иванов рассказал?

– Нет. Его отец. Он за столом предложил всем помянуть героя, стоя и не чокаясь.

Глядя мне в глаза произносит Женя и я вижу, как она волнуется.

– Может, он ещё упомянул, как перетасовали очередь, потому что им квартира оказалось нужнее? – хмыкнув, начинаю заводиться, вспоминая мамулькины слезы и бессмысленную смерть отца.

Женя явно ждала от меня другую реакцию и по лицу замечаю, что жалеет о вопросе:

– Он так молчал, как будто твой отец стоял напротив, – оправдывает его.

Выдыхаю в сторону и выдавливаю из себя, стараясь быть спокойным, но выходит не очень:

– Нам нафиг не упали эти квадратные метры: ни мне, ни маме. Мне и на полу спалось прекрасно. Вообще не понимаю, зачем он туда поехал.

В носу свербит, но я держусь и злюсь на себя, что могу вот-вот разрыдаться как девчонка. Сжимаю кулаки, не знаю куда выпустить злость.

– Наверное, он хотел как лучше, – Женя произносит еле слышно. – Папа говорит, что лучшая смерть для мужчины – умереть в крови, защищая Родину, чем в постели и в старости в своих испражнениях.

– Но умер-то он не за свою, – шиплю куда-то сквозь неё.

Неожиданно Женя отталкивается от стены и, просунув руки мне за пояс, крепко обнимает, а я, оторопев от такой реакции, разжимаю кулаки.

Жалость?

Опять её жалость?

– Не надо Жень, – рычу, размыкая её руки и отстраняюсь. – Не надо.

Внутри всё бурлит от сочувствующего взгляда напротив.

– Что не надо?

Женя хлопает ресницами, будто я её ударил, а она не понимает за что. Я сам до конца не осознаю, почему до сих пор так кроет: тема отца, жалости, то время.

– Не надо меня жалеть. И взглядов этих не надо. И вопросов тоже. Я в норме.

Вру, потому что нет.

– По тебе не видно. Прости, – она смотрит испуганно, а я чувствую, что перегнул, но назад не отмотать.

– И извиняться не надо. Ни за что. Ни за вопросы, ни за поцелуи. Просто знай, что ты мне нравишься. По-настоящему, по-взрослому, по всякому. Но меньше всего я хочу, чтобы ты меня жалела. Лучше никак, чем так.

Женя пятится к двери, опускает голову и, взявшись за ручку, бросает быстрый растерянный взгляд:

– Спокойной ночи, Макс. Спасибо, что проводил.

Она открывает дверь и быстро ныряет в комнату, не дав мне возможность извиниться, пожелать спокойной ночи.

Стою в пустом коридоре. Теряясь в пространстве, смотрю на дверь: не знаю, то ли стучать и извиниться, то ли идти домой. Вывалил на Женю свою правду, вроде бы должно мне стать легче, но неуверенность, что правда ей нужна, лишним грузом опускается на плечи.

Вялым шагом спускаюсь на свой этаж, в пустую трехкомнатную берлогу. Нахрена мне эти квадратные метры?

Шарик, подаренный Женей, тоже приуныл, дрожит на полу от сквозняка. Надпись «друг», сморщившись, смотрит на меня.

Пинаю.

***

После душа заваливаюсь с телефоном на свою кровать, включаю телек, чтоб не так тоскливо. Листаю фотки в галереи и любуюсь Женькой, тону в её глазах небесного цвета. Отматываю назад весь вечер: откровения, поцелуй и растерянный взгляд Иванова.

И как теперь всё исправить?

Сказать, что