Влюблённый жнец - Лола Кинг

— Ты такой страшный, — говорит он с интересом в голосе. Даже страстью. И я слышу его яснее, чем тщетные протесты Калеба, просящего отпустить его, хотя он и не уверен, какого хрена я делаю.

Ахиллеса всегда интересовало все необычное и странное. Он любит психопатов, настоящие преступления и все те садистские штучки, которые заставляют его чувствовать себя живым. Мы лучшие друзья, но я также являюсь удивительным примером для его больных навязчивых идей. Чертов чудак.

— Я действительно думаю, что буду помнить все, пока… — Я поправляю свою хватку на Калебе, ставя его прямо перед деревом.

Не знаю, почему я выбрала елку именно сегодня. У меня нет любимого способа делать что-то, и у меня нет какого-то секретного закодированного способа избавляться от людей. Я просто делаю то, что мне кажется правильным в данный момент.

— До сих пор, — наконец говорю я.

Я разминаю шею, чувствуя прилив сил внутри себя. В ушах звенит, кровь становится гуще, а мой голос понижается, когда я обращаюсь к мужчине, которого держу в руках.

— Калеб, — говорю я. — Скажи, что ты говорил о Пич раньше.

— Чувак, ты говоришь чертовски странно. Отпусти меня.

— Скажи это, — повторяю я, и улыбка расплывается по моему лицу. Щеки немеют, как будто я побывал у стоматолога, и я больше не могу контролировать свои выражения.

— Я не знаю. Я согласился, что она доставляет неудобства.

Я глубоко вдыхаю, почти ощущая запах паники, исходящий от него.

— И?

— И... и то, что она — помеха. Но ты ведь согласен, не так ли?

Я передергиваю плечами, не в силах сдержать бурлящую во мне энергию.

— Кому принадлежит Пич?

— Что?

Молниеносным движением я прижимаю его щеку к коре дерева.

— Это простой вопрос, правда. Слово уже несколько лет ходит по кругу. Кому. Пич. Принадлежит? — формулирую я.

— Т-тебе, чувак, — заикается он. — Какого х...

— Скажи это полным предложением, Калеб.

— Она принадлежит тебе! — пищит он, когда я прижимаю его рот к стволу.

— Хорошо. — Я киваю.

— Хорошо. — Я притягиваю его к себе и шепчу ему на ухо. — Тогда почему ты так говоришь о женщине, которая принадлежит мне? Неужели ты так и не научился уважению?

— Я... Я...

— Я... Я… — повторяю я плаксивым голосом. — Кому она принадлежит?

— Тебе... Стой!

Я с такой силой бью его лицом о дерево, что кровь брызжет из обеих бровей.

— Кому она принадлежит? — шиплю я, оттаскивая его назад.

— Тебе, — кричит он. — Блядь, Рен... пожалуйста.

— Еще раз.

— Она принадлежит... тебе...

Я снова разбиваю ему голову. Кровь брызжет отовсюду, включая мою одежду.

— Снова, Калеб. Ты будешь говорить эти слова, пока не сможешь больше ничего сказать. Я хочу, чтобы на последнем вздохе ты отчаянно пытался закричать, что Пич принадлежит мне. Я хочу, чтобы ты умер, зная, что это потому, что ты не уважал ее, расстроил ее, и что из-за тебя я должен быть здесь, заканчивая твою жизнь, а не в постели с ней.

Мое сердце разрывается от радости, когда я продолжаю бить его головой о ствол дерева, а он продолжает лепетать, что ему очень жаль и что она моя. Это длится недолго. Грохот моего собственного пульса в ушах подчеркивает тот факт, что его пульс остановился.

Он падает на лесную землю, когда я отпускаю его, его кровь покрывает мох, смешиваясь с почвой под ним. Я переворачиваю его на спину и сажусь на корточки рядом с его лицом. Открыв ему рот, я достаю из кармана кусочки пластика.

— Это чертовски плохо.

Ахиллес хихикает позади меня, пока я проталкиваю кусочки в его горло. Заходить слишком далеко отвратительно, поэтому в горло попадает только один, второй оказывается в задней части глотки, а третий остается во рту.

Я наблюдаю за его лицом, или тем, что от него осталось, наклонив голову в сторону.

— Ты слышал, что он сказал? — Я оглядываюсь через плечо и ярко улыбаюсь своему другу. — Пич принадлежит мне.

Ахилл проводит рукой по волосам.

— Рен... брат мой, ты просто бредовый сукин сын.

Я пожимаю плечами, вставая на ноги.

— Просто говорю, что он со мной согласился.

Я достаю из внутреннего кармана пиджака нож-бабочку и протягиваю его другу.

— Сделай одолжение, передай его Кругу. Мы не хотим, чтобы полиция задавала слишком много вопросов.

Я вздрагиваю от холода, когда начинаю идти.

— Я подожду тебя в машине. Слишком холодно.

Устроившись на водительском сиденье, я опускаю голову и закрываю глаза.

Разве мир не становится лучше, когда я знаю, что в нем стало на одного человека меньше, который заставил Пич чувствовать себя ужасно?

Глава 11

Пич

Scream My Name — Thomas LaRosa

Мой любимый запах — запах деревьев после дождя. Они вдруг становятся такими чистыми, такими живыми. Ряд красных кедров за нашей школой — это ворота в лес Стоунвью, и после грозы я люблю приходить и взбираться на них. Если мне удается забраться достаточно высоко, то запах становится идеальным сочетанием земли и неба. Как свобода.

— Пенни, пожалуйста. Мне страшно.

— Ты в порядке, — бросаю я в ответ своей подруге Александре.

— Ты собираешься упасть.

Я смотрю на нее сверху вниз. Она кусает пальцы, ее широко раскрытые глаза смотрят по сторонам.

Иногда Алекс бывает невеселой. Она всегда всего боится. Даже лазить по деревьям.

— Мой папа говорит, что маленькие девочки не должны играть в грязи.

Она смотрит вниз на свои блестящие черные туфли, которые теперь покрыты грязью. Я сказала ей, что победит тот, кто первым доберется до большой ветки, похожей на змею. Но она отказалась.

Нажав на ногу, я ухватилась за толстый кусок ствола, торчащий в разные стороны. Если мне удастся добраться до нижней ветки, я посижу там немного и подышу деревом.

— Только не говори об этом папе!

— Но мой папа говорит, что я не должна лгать.

Я снова смотрю на нее, и ее губы дрожат, когда она одергивает юбку своей униформы. Так она делает перед тем, как заплакать. Алекс часто плачет.

— Алекс, мы больше не в детском саду. Мы уже второклассники. Мы не младенцы и не обязаны все рассказывать своим папам. Правда, Элла?

Когда моя лучшая подруга ничего не отвечает, я снова смотрю вниз. — Элла?

Я уже собираюсь ухватиться за ветку, когда Алекс говорит: — Она пошла за мальчиками.

— Нет! — отчитываю я ее. — Они отстой!

— Ты не можешь произносить это слово, — кричит Алекс. — Пожалуйста, спустись. Мне страшно.

— Я почти там…

Моя нога