Невеста не из того теста - Екатерина Мордвинцева

Я начала рассказывать. Голос мой срывался, слова путались. Я говорила о Каэлане, о фляжке, о подлом зелье, о том, как оно мучает Леону. Старуха слушала, не перебивая, лишь покачивая своей страшной головой и что-то бормоча себе под нос на непонятном языке. Её чёрные глаза были прикованы к Леоне, которая сидела, сгорбившись, и молча сжимала руки на коленях, будто пытаясь удержать от распада саму себя. В её глазах читалась не просто боль, а глубокая, унизительная порча.

Когда я закончила, воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием сальных свечей и тем же навязчивым капаньем из угла.

— Дураки, — наконец выдохнула Вельда, и в её голосе прозвучало не просто осуждение, а холодная, безразличная ярость. — Слепые щенки, играющие с ядом гадюки. Дешёвая дрянь, которую продают в тёмных углах неумехи. Она не привораживает. Она выедает душу изнутри, оставляя лишь послушную, трепещущую оболочку. — Она пристально посмотрела на Леону, и её взгляд, казалось, проникал прямо в мозг. — Дай-ка руку, девочка. Дай посмотрю, насколько глубоко червь прогрыз себе нору.

Леона, после долгой, мучительной паузы, медленно, будто против своей воли, протянула дрожащую руку. Вельда схватила её своими ледяными, цепкими пальцами, повернула ладонью вверх. Кожа на её руках была похожа на высохшую змеиную кожу. Она не просто смотрела, она водила своим длинным, фиолетовым ногтем по линиям на ладони Леоны, и на коже выступали красные полосы.

— М-да… — прошипела она, и её дыхание пахло могильным холодом. — Сидит. Пьёт тебя, как пиявка. Уже добрался до самого нутра. Чувствуешь, как он шевелится у тебя в грудной клетке?

Леона сдавленно вскрикнула и попыталась отдернуть руку, но старуха держала её с силой тисков.

— Вы можете помочь? — снова спросила я, чувствуя, как подкашиваются ноги.

Вельда медленно обвела нас своим мёртвым, пронзительным взглядом. На её иссохших, бескровных губах дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. В свете сальных свечей её лицо выглядело как маска древнего демона.

— Могу, — проскрипела она. — Вельда может многое. Может кости переставить, душу вынуть, дать новую или старую, похуже. Но за помощь надо платить. Не золотом, нет. Оно для меня прах. Плата будет… особой. Частью тебя. Частью твоей жизни. Частью твоей судьбы. Готовы ли вы заплатить такую цену, людишки?

Мы переглянулись. В глазах Леоны читалась не просто решимость, а отчаяние загнанного в угол зверя, готового на всё. Я почувствовала, как по спине бегут ледяные мурашки.

— Готовы, — прошептала я, и моё собственное слово прозвучало для меня как приговор.

— Хорошо, — старуха отпустила руку Леоны, и на коже остались красные царапины. — Тогда начинаем. А плату… мы определим, когда увидим, сколько от неё останется.

Она направилась к полкам с сосудами, её тень, уродливая и безразмерная, заплясала на стене, принимая формы кошмаров. Нам стало ясно, что мы вошли не просто в дом ведьмы. Мы вошли в её мир, из которого, возможно, уже не было возврата.

Вельда не стала тянуть. Она указала костлявым пальцем на грубый деревянный стол.

— Укладывайся сюда, — бросила она Леоне и перевела взгляд на меня, — А ты не мешай.

Я с трудом помогла Леоне улечься на холодную, липкую от непонятных пятен поверхность, а сама отошла в сторону. Вельда приблизилась, и ритуал начался. Он не был быстрым. Это был сложный, многоступенчатый процесс, от которого стыла кровь.

Сначала старуха расстелила вокруг тела Леоны замшевый мешочек, из которого высыпала круг из мелких чёрных костяных фишек, испещрённых рунами. Каждую фишку она клала с бормотанием, и та намертво прилипала к дереву, словно вмазывалась в него. Воздух внутри получившегося из них круга сразу же стал гуще, тяжелее, наполнившись запахом озона и статического напряжения.

Затем она принялась окуривать Леону дымом из маленькой глиняной чаши. Но это был не простой дым полыни. Вельда поджигала в чаше поочерёдно то пучок чьих-то рыжих волос, то высушенного мха, то крошечные чёрные перья. Каждый ингредиент горел своим цветом — зловещим зелёным, ядовито-жёлтым, багрово-красным — и наполнял комнату новым, удушающим ароматом: гари, гнили, металла. Леона, лежа с закрытыми глазами, начала метаться, её лицо искажали гримасы, а из горла вырывались сдавленные стоны.

— Держи её, — бросила мне Вельда, и мне пришлось вжимать плечи Леоны в стол, чувствуя, как бьётся её тело в конвульсиях.

Потом началось самое страшное. Вельда достала длинную иглу из тёмного, почти чёрного металла. Она не колола Леону, а водила остриём в сантиметре над её кожей, следуя по невидимым линиям её тела. Игла оставляла за собой след из искр, похожих на крошечные молнии, а на коже Леоны проступали красные, воспалённые полосы, будто её хлестали невидимым кнутом. Леона закричала — тихо, надрывно, и это был звук такой чистой агонии, что у меня по спине побежали мурашки.

— Выходи, гадина, выходи… — бормотала ведьма, её чёрные глаза были прикованы к груди Леоны.

И тут я это увидела. Прямо под кожей, в области сердца, зашевелилось что-то тёмное, бесформенное. Оно пульсировало, пытаясь сопротивляться, и с каждым движением иглы Вельды его контуры становились всё чётче. Это было отвратительное, живое пятно чужой воли, впившееся в самую душу Леоны.

Вельда сменила тактику. Она начала читать. Её скрипучий голос приобрёл странную, гипнотическую мощь. Слова древнего языка лились рекой, тяжёлые и острые, как обсидиановые лезвия. Они не просто звучали — они материализовались в воздухе, превращаясь в бледные, сияющие руны, которые обвивались вокруг тёмного сгустка, словно удавы, и начинали сжиматься.

Тварь под кожей Леоны затрепетала в ярости и панике. Тело девушки выгнулось в неестественной судороге, её пальцы впились мне в руки так, что выступила кровь. Вельда не останавливалась. Она крикнула последнее, режущее слух слово и с силой вонзила иглу не в Леону, а в одну из костяных фишек на столе.

Раздался звук, похожий на лопнувшую струну. Тёмное пятно под кожей Леоны сжалось в крошечную, плотную точку и с резким, щелкающим звуком вырвалось наружу, превратившись в клубок чёрного дыма. Он на секунду завис в воздухе, пронзённый сияющими рунами, а затем с тихим шипением испарился, оставив после лишь запах серы и сгоревших волос.

Леону всю затрясло, будто по ней пропустили электрический разряд, а затем она обмякла, безжизненно раскинув руки. Грудь её едва заметно вздымалась. На её лице не осталось и следа агонии, лишь