Ледяная маска, теплые чувства - Владимир Андерсон

– Спасибо, Чэнь. Я понимаю, что для тебя это значит. – сказала Суен, а он лишь слегка улыбнулся и почти незаметно кивнул.

На втором этаже был огромный рынок, только без продавцов. Она слышала, что есть нечто подобное с названием «супермаркет», но не очень представляла, как одна какая-то организация может так беспечно разваливать тонны продуктов по полкам. В Пхеньяне она такого не видела, хотя слышала, что подобное практикуют, особенно в магазинах для иностранцев, разумеется, только за доллары. Здесь на ценниках были только юани, и вот это удивляло намного больше. Почему местные власти в Китае могут регулировать у себя такие процессы и делать возможной торговлю редкими вещами в своей собственной валюте, а в Корее – нет?

Раньше ей казалось, что свободное хождение доллара в КНДР – это какая-то вынужденная мера, без которой по каким-то очень сложным причинам вообще нельзя обойтись. Что жить без этого просто невозможно. Только так и никак по-другому. А получается, что все же это возможно, и в Китае это получается делать. В Китае значит получается, в Корее – нет. А с недвижимостью все так же? Ведь в Пхеньяне квартиру можно купить только за доллары. Здесь и это можно делать за юани?

– Чэнь, а те большие дома, которые мы видели сегодня, в них же кто-то живет? Вот, как например, в том на углу? – спросила Суен.

– Тот, что на углу, это наполовину гостиница, наполовину жилой дом. Часть этажей там для туристов, часть для местных. – ответил Чэнь.

– А когда местные покупали там квартиры, они платили долларами?

– Нет, конечно. В юанях. Доллары тут никто не примет. Конечно, это сильная валюта, и никто от нее не откажется, но платить надо только юанями… Я знаю, в Корее это немного по-другому устроено. У вас вроде есть официальная валюта – северокорейская вона. Но вот за многое платить надо в долларах. Потому что воне не очень-то доверяют. А власть в стране такая, которая вполне может мириться с тем, что воне не очень доверяют, потому что это вполне обосновано… Скажем так, лишь бы народ не бунтовал. У вас вообще много так сделано – по этому принципу. У этого и плюсы есть и минусы… Хотя, раз такой выбор был сделан самим государством, то явно минусов для обычных людей куда больше, чем плюсов.

– А сколько юаней надо платить за один доллар?

– Семь. С небольшим. Временами, бывало, по шесть. В среднем семь.

Суен помнила эту катастрофу в корейской экономике, когда вона резка подешевела к доллару. Ей тогда было всего 12 лет, но дедушка долго объяснял, какой сильный удар нанесен вредителями по народному хозяйству, что те люди, которые хранили деньги в вонах, в 6-7 раз обесценили свои сбережения. Тогда он хвалил наших вождей, что они всегда разрешали хранить деньги в долларах, потому что только так народ смог сберечь то, что нарабатывал долгим трудом. И тогда Суен очень хорошо запомнила, что перепады в курсе валюты – это зло, которое иногда случается.

– И что, этот курс все время меняется? Ты говоришь «временами». У нас, когда такое было, то это был какой-то ужас. Кого-то из правительства даже, говорят, казнили за это. А тут курс все время меняется, и это нормально?

– Нормально. Это достаточно управляемый процесс. Уж с чем-чем, а с курсом у нас власти очень хорошо справляются… Не воспринимай то, что происходит здесь как альтернативу тому, что есть у вас. Это просто разные страны, в которых есть разные законы. Само по себе это не может быть чем-то странным… Другое дело, что у вас есть отдельные правила, которые уже меняют все достаточно сильно. Как, например, возможность выезжать за границу. Ты вот, хоть и получила возможность выехать за границу, а тех возможностей, которые есть в другой стране, не получила. Как была под колпаком, так и осталась. И когда вернешься, тебя еще будут допрашивать, что ты здесь делала, и не завербовал ли тебя кто-нибудь.

– Завербовал? Но я же, кроме как с тобой, здесь даже ни с кем из местных не разговаривала…

– Зато могла. А раз возможность есть, то и причины допрашивать есть… Впрочем, и без причин вполне могут допрашивать. Чем больше власть боится за свое положение, тем чаще она будет прибегать к чему-то подобному. И в личной жизни все также. Чем больше человек опасается, что от него уйдут или изменят, тем больше будет подозревать и спрашивать об этом. Видишь, вот я, например, тебя совсем не спрашиваю о том, кто тебе нравится или с кем ты общаешься в то время, пока находишься в бараке, а не в моем кабинете.

– А на кого же мне еще смотреть, кроме тебя. Есть еще Чжун, которого я боюсь. И немолодой товарищ Тэхен, который с недавнего времени стал мне противен. Других мужчин и вовсе нет…

– Вот потому я ничего и не спрашиваю… А живи ты здесь в какой-нибудь квартире со свободным доступом на улицу, и дело обстояло бы совсем по-другому.

– Как это по-другому? – Суен подумала, что разговор уходит в плоскость их личных отношений, и с одной стороны, это сильно ее обрадовало. Они еще ни разу не обсуждали что-то, что есть между ними – просто жили, как будто это какая-то данность, которая может закончится, а может и нет. И в этом была другая стороны – не хотелось ворошить все, чтобы получить такие ответы, которые не понравятся. Ведь на самом деле она же какая-то невольница, у которой нет полноценных прав. А он большой человек на этом производстве, которые по каким-то своим причинам выбрал ее, причем выбрал будто она свободный человек. Сначала взял под свою защиту, а затем стал заниматься с ней любовью, потому что она сама того захотела. Захотела и сделала все, чтобы это случилось.

– Например, я бы мог злобно спрашивать, где ты была, если, например, я вернулся домой, а тебя там нет. Или, если ты в приподнятом настроении откуда-то приходишь, я мог бы начать спрашивать, что там такое с тобой было… Уж не говоря про то, чтобы найти где-то, например, какую-то одежду, которая бы мне показалась мужской. Или, еще лучше, чьим-то подарком… Тогда бы все было по-другому. – спокойно ответил Чэнь, большую часть времени смотря по сторонам.

Как это так он рассказывает все это, будто находится со стороны? Будто вовсе не про себя рассказывает, а своего друга или брата, которого хорошо знает и