Наследник для бывшего - Аделинна Хилл

— Что ты сказал? — переспрашивает она, едва шевеля губами, не смея поднять глаза на меня.

— Я знаю, Дарина. Я всё знаю, — я делаю шаг к ней, сокращая расстояние между нами до опасного предела. — Виктор. Это был он. Всё это время… этот ублюдок подставлял тебя. Я нашел доказательства. Я нашел архивы, буквально всё перерыл, но до правды я докпался.

Она молчит. Просто смотрит на меня огромными, неверящими глазами, в которых капля за каплей проступает ужас осознания. В её взгляде нет никакой радости от того, что правда наконец спустя столько времени всплыла. В нем только бесконечная, выжженная пустыня боли, которую я ей причинил своими жестокими словами и действиями.

— И ДНК-тест пришел, — продолжаю я, чувствуя, как по щеке катится незваная слеза. — Тимофей — мой сын. Мой, Дарина…

Я опускаюсь перед ней на колени прямо в прихожей, на старый потёртый линолеум. Я, великий Илья Закиров, перед которым трепещет полгорода, сейчас чувствую себя ничтожеством, валяюсь у ног женщины, которую я сам когда-то уничтожил.

— Прости меня, — обессиленно шепчу я, утыкаясь лбом в её колени, чувствуя мягкую ткань халата. — Дарина, умоляю, прости. Я был слеп. Я был идиотом. Я уничтожил тебя, а ты… ты спасла нашего сына. Прости меня, если сможешь…

Она стоит неподвижно, кажется, даже не дышит, застыв как мраморная статуя. Я жду чего угодно: что она закричит, что ударит меня, что расплачется, положит руку мне на голову и скажет, что всё позади, простит меня за всю боль, что я ей причинил. Но вместо этого я слышу её холодный, сухой голос, который буквально бьёт наотмашь:

— Встань, Илья Владимирович. Полы у меня дешевые, брюки испортишь.

Я медленно поднимаю голову. Её лицо кажется холодным каменным, словно бесчуственным.

— Прости? — вдруг переспрашивает она с горькой усмешкой, — Ты хочешь, чтобы я простила тебя за три года нищеты? За то, что я рожала одна, пока ты пил шампанское с тем самым Виктором? За то, что я дрожала от каждого звонка в дверь, боясь, что меня найдут коллекторы или полиция по твоему доносу?

— Я всё исправлю, Дарина! Я дам вам всё! Самый лучший дом, любую охрану, всё, что захочешь! — хватаю её за руки, пытаясь передать свою решимость.

— Нам не нужны твои деньги, Илья, — она делает шаг назад, пальцем указывая на дверь. — У нас есть своя жизнь. Маленькая, трудная, но честная. В ней нет места человеку, который верит документам больше, чем женщине, которая была в его постели.

— Дарина, послушай…

— Уходи. Прямо сейчас, — в её голосе звучит сталь. — Если Тимоша проснется и увидит тебя здесь, я за себя не ручаюсь.

Я медленно поднимаюсь. Внутри все органы горят огнём. Я так сильно хочу обнять её, хочу вымолить этот шанс, но понимаю — сейчас она права. Я не заслужил даже её взгляда.

— Я уйду, — говорю я, останавливаясь в дверях. — Но не думай, что это наш последний разговор. Я вернусь. Я буду возвращаться каждый день, пока ты не посмотришь на меня без ненависти. Я не оставлю сына. И я не оставлю тебя. Теперь, когда я знаю правду, я тебя никуда не отпущу.

— Мы это еще посмотрим, — презрительно бросает она и с тяжёлым грохотом закрывает дверь прямо перед моим носом.

Я стою в пустом подъезде, глядя на обшарпанную краску двери. В голове пульсирует только одна мысль: Виктор. Завтра от него останутся только руины. Я уничтожу его и глазом не моргну. А потом… потом я начну самую главную битву в своей жизни. Битву за любовь женщины, которую я сам когда-то убил внутри себя.

Я еще никогда не проигрывал. И на этот раз я поставлю на кон всё.

Глава 28

Вхожу в холл бизнес-центра, и каждый шаг дается мне с трудом, будто к ногам привязаны невероятно тяжёлые гири. Вчерашний ночной визит Ильи, его искренние слезы, его признание — всё это кажется сюрреалистичным сном, от которого я всё никак не могу отойти. Но болезненный синяк на затылке и холодный пластик чёрной флешки в кармане напоминают — это реальность. Самая жестокая из всех возможных.

У лифтов меня уже ждет Кристина. Сегодня она превзошла саму себя: ярко-зеленый костюм с короткой юбкой, вызывающая алая помада и стервозынй взгляд, в котором светится предвкушение моей казни сегодня.

Илья с самого утра предупредил все отделы сообщением, что будет собрание. Наверное, поэтому она так выглядит. Но вот только она ещё не знает, что все может обернуться против нее.

— О, посмотрите-ка, приползла, — медово тянет она, преграждая мне путь. — Ты чего такая помятая, Дариночка? Всю ночь придумывала оправдания для Ильи Андреевича? Зря старалась. Сегодня твой последний день в этих стенах.

— Отойди с дороги, Кристина, — отвечаю я тихо, даже не глядя на нее. У меня нет сил на её едкие слова.

— Ха! Еще и огрызается! — она небольно толкает меня плечом, когда мы заходим в лифт. — Наслаждайся последними минутами власти, секретарша. Скоро ты вернешься туда, где тебе самое место — на панель или в дешёвую забегаловку. Мой брат и Илья уже всё решили. Тебе конец.

Я с трудом молчу. Если бы она знала, что её «всемогущий» брат Виктор — предатель, чье время истекло, она бы не улыбалась так широко. Лила бы слёзы как могла, но даже это бы не спасло её и её брата от праведного гнева Закирова.

Кристина победно вскидывает подбородок, смотря на меня сверху вниз.

— Ну вот и всё. Пошли, посмотрю, как тебя будут вышвыривать под зад коленкой.

Зал заполняется за считанные секунды. Коллеги перешёптываются, бросая на меня сочувственные или злорадные взгляды. Марго стоит у стены, её лицо белее мела. Я сажусь на самый крайний стул у стены, чувствуя, как сердце бешенно колотится где-то в горле.

Илья входит последним. Он выглядит пугающе. Дорогой черный костюм, бледное лицо, глаза — два куска обсидиана, в которых застыла смертельная ярость. Он не смотрит на меня. Его взгляд прикован к Виктору, который сидит по правую руку от него с максимально невозмутимым видом.

— Я не буду тратить ваше время на долгие вступления, — начинает Илья, и его голос разносится по залу как раскат грома. — В компании была проведена внутренняя проверка. Я сам лично поднял все архивы. Всплыли факты, которые я больше не могу игнорировать. Факты предательства, воровства и систематической травли сотрудников.

Кристина в первом ряду едва не светится от счастья и радости.