Номер люкс: тайны включены в стоимость - Лариса Лазарова

Михаил выглядел несколько смущенным.

– В агентстве сказали, что отель находится в ста метрах от моря.

– Отель?!

Чистенькое беленькое здание действительно находилось в ста метрах от моря. Только оно стояло над морем. На отвесной горе. И было чем-то вроде пансионата средней руки для местных работяг. Но какая разница. Я в отпуске!

Комнатка нам досталась чудная: с одной стороны был склад, а с другой подсобная комнат для уборщицы и ее инвентаря. А уборка, как известно, начинается в пять утра. Прямо на нашем балконе располагался динамик ниженаходящегося бара. А веселье у людей принято до четырех утра. Единственное, что компенсировало все – дивный вид из окна. В сиреневой дымке прямо на песчаном берегу поднимались небоскребы. Необычное, слишком синее море, слишком спокойное высокое небо, по которому целыми днями носились неугомонные, разноцветные дельтапланы и парашюты. Прицепившись к тонким оградительным линиям, скользили на водных лыжах бесстрашные любители острых ощущений. Практически весь наш номер занимала огромная кровать. От окна до двери. Плацдарм.

Режим жизни очень меня устраивал: подъем в одиннадцать утра, с двух дня до восемнадцати ноль-ноль – сиеста, потом гулянье до четырех утра. Мой любимый график!

ГЛАВА 26

– Прыгай! – потребовал Мишка.

Он заволок меня на небольшую вышку в бассейне. Сам сиганул красивой ласточкой и теперь требовательно махал мне рукой. Сверху он выглядел смешной рыжей лягушкой. Почему-то я трусила. Но назвался груздем – полезай в корзину. Заорав во всю мощь своих бронхитных легких, я, размахивая ногами, рухнула в спокойную водную гладь. Попутно треснув любимого пяткой по макушке. Отчего чуть не произошло утопление на водах. Только когда мы оба всплыли и перестали топить друг друга, я поняла, что верхняя часть купальника давно плавает самостоятельно в стороне.

Потом мы валялись на белых шезлонгах. Прямо надо мной была небольшая изогнутая сосна. Длинные, не наши, иглы падали на мое лицо. Наверное, так можно пролежать всю жизнь. Может, вот оно – счастье? Которого не может не быть?

Холодильника нам не полагалось. Фрукты охлаждаются в ванной, идем мазать друг друга кремом. Возлюбленный сгорел. Его рыжая тонкая кожа не выносит средиземноморских лучей. Михаил морщится и толкается. Крем размазывается по нему блестящими потеками. Под моими ладонями тело его кажется горячим. А его ладони прохладными. Губы теребят ухо.

– Интересно, – усмехается он, – а вот если наш роман на этом и закончен. Что ты будешь потом вспоминать?

– Тебя, – честно ответила я и подумала о сосне на фоне сапфирового неба. С которой падают длинные зеленые иглы.

– У тебя всегда была такая маленькая грудь?

– Нет, это запасная. А вообще-то, до тебя никто не жаловался. Мужчина, а у вас с нами роман?

– Это я из скромности. Про грудь, – подлизывается Мишка.

– А ты скромник? – хихикаю я.

– Разумеется. Культивирую у тебя комплекс неполноценности. В результате ты от меня никогда не уйдешь. Потому что кому еще нужна такая? А мне нужна.

От уголков глаз бегут по улыбающемуся лицу морщинки. Мужчина мой весь сгорел и цветом напоминает вареного рака. Ох уж эти рыжие-бесстыжие! Он лежит поперек нашей широченной кровати, но пятки у него все равно свешиваются.

– Я хочу у тебя спросить, – бубнит он в подушку.

– О чем?

– О чем, о чем! Сама бы могла догадаться!

Я на минуту задумываюсь и выдаю скороговоркой:

– Не была, не привлекалась, не участвовала, не дева, второй, за тридцать, сто шестьдесят четыре, сорок восемь, гетеросексуал, дочь, мать, люблю.

– Вареники?

– Тебя.

– А почему?

– Потому что ты потратил на меня кучу денег и свободного времени. Взять тебя на содержание, устроить на работу, ухаживать, когда ты состаришься, я не смогу, поэтому, полагаю, ваше ко мне отношение как к женщине, в целом, положительное.

Мужчина вскакивает так быстро, что я чудом успеваю пригнуться, чтобы не врезаться головой в потолок. Сидеть на шее у лежачих ста девяноста восьми сантиметров – это одно. А кувыркнуться с них вниз головой – совсем другое. Но меня успевают схватить за коленки. Так и повисаю.

– У нас с тобой, как у тех рокеров: «И у меня, метелка, та же фигня». Тебе удобно?

– Удобно. Только непонятно. Зачем мы сюда ехали, если тебе места надо меньше, чем обычно.

– Удержишься? Голову не разобьешь? Обними меня.

– Не дождетесь.

– Том?

– М?

– Я тебе уже говорил?

– Что?

– Что ты лучше всех?

– Я знаю.

– Пойдем так на балкон.

– Арестуют за безнравственность.

– Скажи: «Люблю безумно, навсегда, только тебя». Меня, меня, меня!

– Навсегда, никого кроме! А теперь ты.

– Угу.

– Что – угу?

– Ты такая большая, а мужикам веришь.

В ответ истошно заверещал динамик.

– Ну все, – сказал любимый мужчина, – вопли от страсти и любви ко мне разрешаю. Кричи.

ГЛАВА 27

Солнце пекло нещадно. Маленький мотик напоминал пони, на котором ехал дядя Степа с подружкой. Мы взбирались вверх по спиралевидной дороге, вырубленной в известняке. Белая пыль оседала на нас щедрым маскировочным материалом. На вершине холма стояла маленькая корчма, стилизованная под древнюю харчевню. Выбеленная изнутри и снаружи, с развешенными по стенам арбалетам, чучелами птиц и зверей, сетями и другими непонятными, давно забытыми вещами. Нам принесли херес, и улыбчивый смуглый хозяин решительным жестом развел его в наших стаканах. Водой. Так здесь принято. Мы чокнулись.

– Будь! – улыбнулся Мишка.

– Буду! – подняла свой тост я.

Плющ обвивал бамбуковую веранду, на Мишкино лицо падала полосатая тень. Губы чуть потрескались от жары, даже лысина загорела смешным красным загаром северянина. Белая известковая пыль превратила ресницы в светлых махаонов. В большом стакане розовое вино светилось и отбрасывало блики на белую скатерть. Далеко вниз вели широченные ступени, вырубленные прямо в горе, засыпанные землей и заботливо культивированные местными огородниками. В глубине корчмы на маленьком черно-белом экране женщина в перевернутой лодке хрипло пела о любви, зачерпывая воду породистой узкой ладонью. Над ней плыл маяк, вода просвечивала под ним. А может, она пела о памяти. О том, что в ней остается, а что исчезает. Бесследно.

Я посмотрела Михаилу в глаза. Как заколдованные мои губы сказали сами:

– Ты лучше всех. Навсегда.

Он заискивающе поклонился, сбитый с толку торжественностью момента.

– Старая скво,