Акушерка для наследника дракона - Лилия Карниенко

крови... их давно закрыли... но не для всех... не для тех, кто носил детей туда на древние благословения... Рейнар выпрямился. Арина увидела по его лицу: он знает, о чем речь. И знает не только как государь, а как человек, выросший среди этих стен и долго считавший, что половина старых обычаев умерла раньше его рождения. — Капитан, — резко сказал он, не оборачиваясь. — Держать общий приказ. Перекрыть дворец. Но в нижние коридоры никого не вести без моего отдельного слова. Капитан у двери шагнул внутрь. — Ваше величество, мы можем поднять весь внутренний караул и прочесать... — И спугнуть тех, кто знает наши ходы лучше половины караула? — отрезал Рейнар. — Нет. Арина медленно поднялась с пола. — Он прав. Капитан посмотрел на нее так, словно едва сдерживался, чтобы не возразить уже не по службе, а оттого, что сама мысль слушать ее в такой момент была для него оскорблением. — Вы предлагаете ничего не делать? — Я предлагаю не топтать след теми, кто мог его же и прятать, — сказала Арина. — Если они сняли печать у детского крыла и вынули ребенка у меня из рук так, что я даже не поняла момента, у них есть люди наверху. Они ждут, что вы зальете дворец стражей. А мы должны идти туда, куда ведет Ивена. Сейчас. Пока они еще внизу. Рейнар смотрел на нее всего секунду. Потом коротко приказал: — Капитан, останетесь здесь. Если хоть слово о нижних ходах выйдет за пределы этого крыла — я сам решу, кого первым повесить на башне. Ищете по дворцу. Но не здесь. Не за нами. Он не дал времени на спор. Развернулся к стене у дальней галереи, провел ладонью вдоль каменной резьбы солнца над детским шкафом и резко нажал на один из лепестков. Камень дрогнул. Арина услышала сухой, давно не тревоженный скрип — и часть стены у внутренней галереи отъехала на ладонь, открывая узкий темный проход, откуда пахнуло пылью, известью и тем самым сухим храмовым дымом, что остался на детской накидке. — Вы знали? — выдохнула она. — Знал, что ходы есть, — коротко ответил он. — Не думал, что они еще кому-то нужны. — Ваш двор любит то, что вы считаете мертвым. Он взглянул на нее быстро, зло и почти мрачно одобрительно. — Идем. Проход был узким и таким низким в начале, что Рейнару пришлось пригнуться. Арина шла сразу за ним, держа в руке маленькую лампу, которую успела схватить с детского стола. Свет качался, выхватывая из темноты облупленные фрески, истертые ступени, обвалы старой штукатурки и то, что прежде было частью дворца, но давно перестало быть частью его парадного лица. Здесь пахло старым камнем, пылью и забытыми женскими комнатами. Не роскошью, а памятью о ней. Слева мелькнула ниша с выцветшей фреской: женщина в тяжелом платье держит на руках младенца, над ними — золоченое солнце и тонкие белые ленты, переплетающиеся с огненными змейками. Еще ниже — стертые слова древнего обряда, которые Арина не могла разобрать полностью, но достаточно ясно увидела два: кровь и имя. Она ускорила шаг. — Церемония наречения, — сказала она тихо, пока они спускались. — Им нужно было дождаться имени. Рейнар не обернулся. — Объясните. — Пока он был просто новорожденным наследником, его сила была сырой. До имени — жизнь рода. После имени — конкретный человек, которого можно звать, связывать, направлять. Так делают со многими старыми обрядами. Имя — не украшение. Это ключ. — Вы уверены? — Я не уверена в древних словах. Я уверена в людях, которые слишком долго ждали сегодняшней церемонии. Он замолчал. Шаги в узком коридоре глухо отдавались в камне. Где-то впереди капала вода. Один раз им пришлось свернуть в сторону, потому что центральный спуск был завален. Там, в боковом рукаве, Арина увидела старые двери бывших женских покоев — без ручек, с облезлой позолотой на рамах и потускневшими зеркалами. Здесь когда-то жили женщины рода. Не королевы даже — тетки, сестры, вдовы, хранительницы детских, кормилицы, благородные дамы, которые были слишком близко к трону, чтобы их отпускали далеко. Белые рукава ходили тут столетиями. Она невольно поежилась. — Стойте, — шепнула Арина. Рейнар остановился сразу. Из глубины коридора донесся звук. Не голоса еще — шелест ткани, почти беззвучный. Потом слабый, задавленный металлический звон, будто о камень задели тонкой цепочкой. Они двинулись дальше уже иначе — медленнее, без лишнего звука. Коридор вывел их к широкой лестнице, уходившей вниз в круглый зал. Половина лестницы была скрыта в темноте, но внизу дрожал свет — не лампа и не факел. Скорее ровное, приглушенное свечение от жаровни или ритуальной чаши. А вместе со светом до них донеслись голоса. Два женских. Один — низкий, спокойный, почти без выражения. Второй — напряженный, с едва заметной дрожью. — ...если он сорвется, мы все сгорим, — сказала дрожащая. — Не сорвется, если круг замкнуть до конца, — ответила другая. — Держи белую нить ровнее. Твой страх слышно даже ему. У Арины кровь отлила от лица. Элар. Он был там. Живой. Она знала это так ясно, словно услышала его плач. Может, по интонации. Может, по собственной звериной, уже неотделимой от него тревоге. Может, потому что смерть в голосах звучит иначе. Рейнар посмотрел на нее через плечо. В его глазах была не просьба, а короткий, страшный вопрос: готовы? Арина кивнула. Они начали спускаться. Ни один из голосов наверху не услышал их до последней ступени, потому что камень внизу был заглушен ковром старой пыли и толстым, давно потемневшим полотном, когда-то, вероятно, закрывавшим алтарь. Помещение открылось сразу и полностью. Это был подземный храм. Старый. Не парадный, не действующий, но не мертвый. По кругу стены шли выцветшие изображения драконьих солнц, женских фигур в белом и младенцев с тонкими золотыми линиями над кожей. В центре — низкий каменный помост. На нем стояла древняя колыбель из темного дерева, резная, глубокая, как маленький гроб. Над ней был начерчен круг — не краской, а тонкой смесью белого порошка и крови, уже подсыхающей по краям. А внутри колыбели лежал Элар. Не кричал. Вот это оказалось страшнее всего. Он лежал слишком тихо, завернутый в белую ткань, от которой шел дымный, сладковатый запах, и лишь тонкие золотые всполохи время от времени пробегали у него под кожей — как если бы его огонь не выпускали наружу,