Акушерка для наследника дракона - Лилия Карниенко

шелка без лишней роскоши, но с таким кроем, который сразу выдавал: это не слуги, не дворянка и не просто сиделка. Это кто-то, кому дали место, но не имя. Волосы ей убрали высоко и строго. На грудь прикололи серебряную брошь с солнцем династии. Брошь была холодной, тяжелой и ложилась на ткань как клеймо. Когда служанки отступили, Арина подошла к зеркалу. Из него на нее смотрела не она вчерашняя — усталая городская акушерка с кровью на рукавах и пеплом на пальцах. И не придворная дама. Женщина, которую вытащили из ее жизни и поставили слишком близко к трону, не дав еще времени понять, кем она здесь должна стать и сколько ей за это придется платить. Наследник недовольно завозился у Ивены на руках. Старуха держала его правильно, бережно, но стоило Арине повернуться, как ребенок потянулся всем маленьким телом именно к ней, и золотая искра, едва заметная, скользнула у него под кожей, когда его вновь переложили ей на руки. — Вот и ответ, кому сегодня идти первой, — сухо сказала Ивена. Путь к малому солнечному залу запомнился Арине запахом благовоний, воска и чужого ожидания. Дворец готовился к церемонии, будто не было ни мертвого тела, еще не остывшего в траурных покоях, ни тайных записок, ни отравленного масла, ни беглых служанок. Слуги расправляли золотые ткани у входа, жрицы переносили чаши с огнем, у стен уже выстраивались дворяне в темном трауре, разбавленном слишком богатыми украшениями для дня скорби. Скорбь при дворе всегда умела выглядеть дорого. Когда Арина появилась в коридоре с ребенком на руках, разговоры не смолкли сразу. Они стали тише, изящнее, злее. — Это она. — В синем. Как будто уже имеет право. — Император совсем потерял осторожность. — Или осторожность потеряли все остальные. — На руках у нее солнце рода, вы видели? — Видела бы королева... Последняя фраза ударила неожиданно сильно. Арина не ускорила шаг. Не опустила голову. Не сжала губы демонстративно. Просто пошла дальше так, как ходят между горячими печами: зная, что жар есть с обеих сторон, и не давая ему заставить себя метнуться. У входа в солнечный зал ее остановили. Не стражники. Леди. Одна из тех женщин, чьи лица всю жизнь складываются не из возраста, а из ранга. Высокая, стройная, в серебристо-белом трауре с черным жемчугом у горла. Волосы белокурые, лицо спокойно надменное, пальцы узкие и слишком красивые для тяжелой работы. Леди Эстара, поняла Арина еще до того, как та назвала себя. Рядом стояла женщина старше, плотнее, с темными глазами и очень бледной кожей. Госпожа Мейра, надо полагать. Обе носили белое поверх траура: не яркое, не вызывающее, а именно то старое белое, которое на женщине при дворе означает не невинность, а право находиться рядом с младенцем, рождением, молоком, уходом. Белое рядом со мной. Арина почувствовала, как спина покрывается холодом. — Простите, — мягко произнесла Эстара, и в этой мягкости было столько яда, что Арина сразу насторожилась сильнее, чем на грубую угрозу. — Вам, вероятно, не объяснили порядок. — Объясните, — спокойно сказала Арина. — Внутренний круг церемонии предназначен для крови, трона, рода и тех, кто служит ему по древнему праву. Вы можете стоять у второй колонны. Ребенка перед входом передадут мне или госпоже Мейре. Вот так. Не прямой удар. Не сцена. Просто вежливое выталкивание из самого важного места так, чтобы потом весь зал видел: да, эта женщина полезна, но знать свое место должна быстро. Наследник, будто почувствовав тон этой бархатной вежливости, зашевелился и сморщился. — Нет, — сказала Арина. Глаза Эстары остались мягкими, но в глубине их что-то холодно блеснуло. — Боюсь, вы не вполне понимаете. — Боюсь, как раз понимаю очень хорошо. И потому повторю: нет. Мейра тихо фыркнула, не как простолюдинка, а как человек, привыкший, что одного этого звука хватает, чтобы кого-то поставить на место. — Ваше происхождение делает вас слишком смелой, — негромко заметила она. — А ваше, видимо, слишком уверенным, что ребенок — это вещь, которую можно передавать из рук в руки ради приличия. Белые пальцы Эстары чуть сильнее сомкнулись на складке юбки. — Не вам судить о приличии при троне. — Не вам решать, кому сейчас безопасно держать наследника. Женщины уже не улыбались, хотя внешне их лица по-прежнему оставались безупречно учтивыми. Именно это и было самым тревожным: такие враги не вскрикивают, не рвутся вперед, не совершают глупостей на глазах. Они давят мягко, точно и больно. Ровно так, как и велел помнить собственный опыт. — Мы были у королевских колыбелей, когда вашей семьи, возможно, еще не было на свете, — сказала Эстара. — И не вам ломать порядок. — Если ваш порядок привел к отравленному маслу в детской, я сломаю его с удовольствием. Обе женщины замерли. Всего на удар сердца. Но Арина увидела этот удар. И поняла: попала. Не обязательно в вину. Но в больное место. Прежде чем кто-то успел ответить, тяжелые двери зала распахнулись шире, и изнутри вышел Рейнар. Он был в черном без золота, только на груди — знак солнца рода. Лицо строгим, почти жестким, глаза темнее, чем вчера. В присутствии двора он опять становился тем, кем привык быть: не мужчиной у детской, а императором, от одного взгляда которого тишина сама отступает назад. Он скользнул взглядом по Эстаре, по Мейре, по Арине, по ребенку у нее на руках — и сразу понял, что происходит. — Проблема? — спросил он. Ни одна из женщин не ответила сразу. Потом Эстара склонила голову так безупречно, что это почти выглядело пародией на почтительность. — Мы лишь пытались разъяснить порядок церемонии. — Какой именно? — То, что наследник должен быть внесен во внутренний круг женщиной древней службы, а не... Она не договорила. Но не договоренное прозвучало яснее ясного: а не городской акушеркой без рода, без имени, без права стоять так близко. Рейнар перевел взгляд на Арину. — Наследник отреагировал? — Еще нет, — честно сказала она. — Но начал напрягаться. Этого было достаточно. — Тогда порядок будет другим, — сказал Рейнар. Тишина вокруг них стала тяжелой, почти осязаемой. — Ваше величество, — начала Мейра, — это против обыча... — Мне повторить? Он не повысил голоса. Но после этих слов даже Эстара опустила ресницы. — Наследник войдет туда на тех руках, на которых не начнет гореть, — произнес Рейнар. — У кого с этим