Акушерка для наследника дракона - Лилия Карниенко

задел её. Потому что это не был вопрос государя, привыкшего отдавать приказы. Это был вопрос мужчины, у которого забрали жену, едва не забрали сына, а теперь оказалось, что и сам дом, который он считал своей крепостью, давно живёт двойной жизнью. Арина осторожно переложила ребёнка выше, так, чтобы его горячая щека лежала у неё на предплечье, и только потом ответила: — Так, чтобы поиск был похож не на охоту, а на порядок после траура. Архивы по старым привилегиям, смена списка допуска к детскому крылу, вызов всех женщин из родов, имеющих право подходить к наследнику, якобы для нового благословения или новой присяги. Те, кто виноват, либо занервничают, либо попробуют ускориться. — Ускориться? — Да. — Она подняла на него глаза. — Те, кто упускают возможность, редко смиряются. Особенно если на кону не только младенец, но и то, кто будет стоять рядом с ним дальше. Он резко отвернулся к окну. За стеклом уже не было полной ночи, только тяжелая, густая тьма позднего часа, под которую дворец словно прижимался, пряча внутри шёпот, страх и спешно запертые двери. — Вы говорите так, будто это борьба за трон. — А это не она? Он не ответил. Не потому, что нечего было сказать. Потому что оба понимали: ответ был слишком очевиден, чтобы тратить на него слова. Наследник шевельнулся на её руках, хрипло и коротко всхлипнул сквозь сон. Арина машинально коснулась губами его виска, проверяя жар, и заметила, как Рейнар это движение увидел. Не как мужчина видит чужую нежность. Как отец смотрит на жест, который ему самому пока недоступен. На секунду в комнате стало невозможно находиться. Арина отвела взгляд первой. — Вы сказали, что поднимете родовые списки, — произнесла она, возвращая разговор туда, где было меньше боли и больше дела. — Но мне нужно не только это. — Что ещё? — Всё, что касается последних недель королевы. Не для двора. Для меня. Слуги, которых она отсылала. Женщины, которых просила заменить. Что она ела. Что ей подавали на ночь. Что у неё менялось в привычках. Какие письма приходили. Какие пропадали. Рейнар медленно обернулся. — Вы хотите расследовать это вместе со мной? — Хочу понять, как именно её убивали. Иначе следующим будет он. Она не стала добавлять: а, возможно, и я. Не потому, что ей было не страшно. Страшно. Но свой страх она уже научилась отодвигать на шаг назад, чтобы он не заслонял ребёнка. Он подошёл ближе, совсем близко, и Арина почувствовала знакомый уже холодный запах его одежды, поверх которого теперь явственнее проступала усталость — горькая, сухая, почти металлическая. Так пахнет человек, который слишком долго не ел, слишком мало спал и всё ещё не позволяет себе упасть. — Двор не должен знать, — сказал он. — Я и не собиралась рассказывать им за ужином. — Даже Ивене. Арина помолчала. Это решение ей не нравилось. Но ещё меньше нравилась мысль, что правда о королеве может просочиться не туда и не в то ухо. — Хорошо, — сказала она наконец. — Только между нами. Что-то изменилось в его лице. Не смягчилось — нет. Просто стало чуть менее закрытым, как будто между ними только что появилась не близость, а одна shared dangerous duty, общая опасная обязанность, от которой уже нельзя отвернуться. — Тогда слушайте, — сказал Рейнар. Он не сел. И оттого всё сказанное дальше звучало ещё тяжелее — будто он не рассказывал, а вытаскивал из себя факты, которые раньше не позволял даже полностью развернуть в голове. — За последний месяц она изменилась. Сначала я решил, что это страх перед родами. Потом — что обычная усталость. Она стала просить чаще менять прислугу. Не сразу многих — по одной, по две женщины. Говорила, что одни слишком шумят, другие приносят запах сырости, третьи не так складывают ткани. Мне казалось, её раздражает всё подряд. Арина слушала, не перебивая. — Она почти перестала есть вместе со мной, — продолжил он. — Ссылалась на тошноту. Просила уносить блюда раньше. Несколько раз меняла личную служанку за воду и чай. Один раз — за то, как та завязывала шнурок на ее рукаве. — Это было до родов? — За три недели. Потом чаще. Арина почувствовала, как внутри у неё медленно сходятся разрозненные детали. Тошнота. Раздражение на запахи. Страх перед руками, которые подают чашу. Желание менять одних и тех же людей без ясного повода. Попытка выгрызть себе хоть какую-то зону контроля там, где тело уже давно отравляют по капле. — Она что-нибудь говорила прямо? — спросила Арина. Рейнар помедлил. — Один раз спросила, доверяю ли я всем, кто служит в её крыле. Я ответил, что у меня нет причин для общей подозрительности. Она тогда замолчала и больше к этому разговору не возвращалась. Вот оно. Арина стиснула зубы. — Вы её не услышали. Он резко поднял взгляд. — Я не обязан выслушивать обвинение в собственной слепоте от женщины, которую знаю меньше двух суток. Она не отвела глаз. — А я не обязана щадить вас там, где от этого умерла ваша жена. Слова повисли в воздухе как удар. Наследник шевельнулся, будто отозвался на напряжение, но не проснулся. Только тонкая золотистая искра пробежала у него под кожей возле шеи и исчезла. Рейнар увидел это одновременно с ней. И первое, что он сделал, — не рявкнул, не отступил, не обрушил на неё ярость. Он выдохнул и намеренно снизил голос, почти уронив его в шёпот. — Продолжайте, — сказал он. — Но выбирайте слова так, чтобы мой сын не платил за нашу правду. От этой фразы Арина почувствовала что-то острое и странное — не победу, не жалость, не смягчение. Скорее осознание того, что он тоже учится. Медленно. Через боль. Но всё же учится. — Хорошо, — ответила она так же тихо. — Тогда без лишнего. Она пыталась передать вам что-то ещё? На этот раз он ответил не сразу. Потом подошёл к столу, взял со спинки кресла перчатки, но так и не надел. Просто держал в руках, словно нуждался в чём-то, что даст пальцам занятие. — За девять дней до родов, — произнёс он, глядя не на неё, а на собственную ладонь, — она просила встретиться со мной в малой библиотеке. Не в спальне, не при ужине, а там, где обычно говорила только о том, что не