Акушерка для наследника дракона - Лилия Карниенко

детской. Только изящная гравировка, слишком безликая, чтобы что-то значить. — Не трогайте, — сказал Рейнар. — Я и не собираюсь лить это на него вслепую. Она сняла крышку. Запах ударил сразу — мягкий, сладковатый, масляный. Почти приятный. Но под ним шло что-то еще. Чужеродное. Едва уловимое, горчащее на вдохе так, что у нее сразу свело скулы. Она знала этот оттенок. Не по дворцу. Не по богатым домам. По одной старой истории, после которой ей пришлось три дня выводить ожоги с кожи младенца, потому что кто-то “для лучшего сна” обработал ему виски слишком хитрой смесью. Арина замерла. Потом очень медленно поднесла флакон ближе к свету. Масло казалось чистым. Золотистым. Без осадка. И все же внутри, на самом дне, при особом повороте света виднелась едва заметная мутная тень. — Что? — тихо спросил Рейнар. Она не ответила сразу. Потому что теперь уже не осталось места даже для осторожных сомнений. Подмешано. Не случайно испорчено. Не старое. Не небрежное. Подготовлено. И если бы этим маслом обработали нежную, разгоряченную после родов кожу младенца, последствия начались бы почти мгновенно. Арина медленно подняла глаза на Рейнара. — Это нельзя даже ставить рядом с ним, — сказала она очень тихо. — В это масло добавили вредящую примесь. Его лицо изменилось так резко, что воздух в комнате будто стал тяжелее. — Вы уверены? Арина еще раз посмотрела на флакон, на золотистую жидкость, на тихо спящего ребенка у себя на руках, на стол, который кто-то счел достаточно безопасным местом для этой изящной, смертельной заботы. И ответила уже без тени колебания: — Да. Этим собирались обработать кожу наследника. И если бы я не открыла флакон первой, к утру вы могли бы хоронить и сына.

Глава 5. Первая охота на наследника

Рейнар не взял у неё флакон сразу.

Сначала он посмотрел на него так, будто хотел прожечь взглядом матовое стекло насквозь и увидеть там не мутную тень на дне, а лицо того, кто решился поднести это к его сыну. Потом очень медленно протянул руку. Арина не отдала. Не потому, что не доверяла ему больше, чем всем остальным, хотя и это было правдой. Просто в эту секунду в ней сработало что-то быстрее страха и вежливости. Она не желала, чтобы отравленное масло оказалось еще в чьих-то руках, пока не поймет, как именно его собирались использовать. Рейнар поднял на неё глаза. — Вы забываетесь, — сказал он тихо. — Я берегу то, что могло его убить. Он смотрел на неё несколько мгновений. Потом медленно убрал руку. — Тогда говорите быстро. Арина снова поднесла флакон к свету лампы. Наследник, прижатый к её груди, дышал часто и жарко, но спал. Тонкие золотистые отблески под кожей теперь проявлялись только на виске и у ключицы, когда по комнате проходил слишком резкий звук или когда Рейнар повышал голос хоть на полтона. Значит, и его страх, и её напряжение ребёнок впитывал так же жадно, как тепло и запахи. — Это не обычное масло для младенческой кожи, — сказала она. — Запах сладкий, мягкий, почти правильный. Но внизу есть примесь. Она не должна быть здесь. Если нанести это на кожу новорожденного, особенно разгоряченную после приступов, его тело сначала вспыхнет изнутри. Потом пойдет ожог. Потом — судороги или остановка дыхания. У него слишком чувствительная сила. Для него это было бы почти мгновенно. — Откуда вы знаете? — Потому что видела похожее однажды. Не у двора. У купеческого младенца. Кто-то решил, что младенцу будет лучше спаться, если втереть ему слишком хитрую смесь у висков. Ребенок выжил. Едва. Рейнар стоял так неподвижно, что тишина вокруг него казалась частью его тела. — Кто принес это сюда? — Я не знаю, — ответила Арина. — И это хуже всего. Потому что здесь уже столько людей с правом входить под видом заботы, что это мог быть не один человек, а длинная цепь очень аккуратных рук. Он повернулся к двери. — Стража. На этот раз приказ не был громким. Он даже не стал тяжелее по тону. Но створка распахнулась мгновенно, как будто за ней только и ждали одного этого слова. — Закрыть крыло, — сказал Рейнар. — Никто не выходит. Никто не входит. Привести сюда главную дворцовую смотрительницу, старшего из охраны детского крыла и того, кто вел учет предметов для наследника. Сейчас же. Стражник склонил голову и исчез. Арина только теперь поняла, насколько у неё дрожат руки. Не сильно. Не так, чтобы ронять ребёнка или флакон. Но достаточно, чтобы мышцы от локтя до запястья ныли тупой сводящей болью. Рейнар заметил это. — Сядьте, — сказал он. — Нет. — Это приказ. — А это ребёнок, который только-только перестал гореть. Я не стану садиться, если потом мне будет тяжелее быстро развернуться. Что-то темное мелькнуло в его взгляде — почти раздражение, почти изумление, почти то горькое признание, что спорить с ней сейчас бессмысленно. Но спорить он не стал. — Тогда хотя бы отдайте мне флакон. Арина на миг поколебалась, затем протянула ему масло. Он взял осторожно, не так, как берут вещь, а как берут свидетельство чужой вины — сдержанно, но с таким напряжением, будто стекло могло лопнуть у него в пальцах. — Никому не позволяйте выносить его из комнаты без меня, — сказала она. — Вы говорите так, будто здесь уже не я решаю. — Я говорю так, будто кто-то уже дважды пытался подойти к вашему сыну как можно ближе. Он не ответил. В дверь постучали почти сразу. Вошли Ивена, за ней — сухая, очень прямая женщина лет пятидесяти в темно-сером платье без единого лишнего украшения. Лицо её было словно вырезано из старой кости: ни суеты, ни испуга, ни лишнего движения. Лишь в глазах пряталась внимательная, опасная собранность человека, который уже понял, что его привели не на обычный разбор. — Главная дворцовая смотрительница Мирель, ваше величество, — объявил стражник. Следом вошел начальник охраны детского крыла — высокий седой капитан с коротко остриженными волосами и таким лицом, на котором эмоции, кажется, давно заменили службу. Последним — худощавый служка со свитком и деревянной дощечкой для учета. Этот был бледен уже откровенно. Рейнар не предложил никому сесть. — Кто отвечает за всё, что поступает в эту детскую? — спросил он. Мирель склонила голову. — Формально — я, ваше