Акушерка для наследника дракона - Лилия Карниенко

пугала собственная судьба в чистом виде. Не сейчас. Пугало другое: если угрозы настолько смелы, что шепчут в коридоре сразу после допроса, значит, смерть королевы не была последним ударом. И значит, ребенок на ее руках для кого-то уже не просто младенец, а препятствие. Она дошла до поворота, только тогда коротко перевела дыхание и посмотрела вниз. Наследник не проснулся, но щека у него снова порозовела слишком ярко, а от кожи шло сухое, нервное тепло. — Тише, — прошептала она почти беззвучно, не останавливаясь. — Не сейчас. Стража у детской вытянулась при ее появлении. Ивена, ожидавшая у двери, сразу заметила что-то в ее лице, потому что не задала ни одного лишнего вопроса — только раскрыла дверь шире и отступила, давая пройти. Внутри было полутемно, спокойно и слишком тихо для дворца. Та самая тишина, за которую приходится платить дорогой ценой. Арина вошла, прижала младенца ближе и только тогда почувствовала, как ломит плечи. Ей казалось, что усталость уже достигла предела еще в королевских покоях, потом — в совете, потом — в коридоре после угрозы. Но тело, как оказалось, умело находить все новые глубины изнеможения. Под ложечкой поднималась тошнотворная пустота. Губы пересохли. В висках стучало. Под ногтями все еще будто оставался жар разорванной печати и золотого пламени. — Что случилось? — тихо спросила Ивена. Арина подняла на нее глаза. — Одна из дам только что пообещала, что следующей умру я. Старая кормилица побледнела так резко, что морщины у ее рта стали глубже. — Кто? — Та, что сидела в совете чуть поодаль от старой императрицы. Темный траурный шелк. Спокойное лицо. Слишком спокойное. Ивена медленно опустилась на край стула, будто ноги вдруг перестали держать. — Леди Сайна. Имя ничего не сказало Арине, но то, как оно прозвучало, было достаточно. — Кто она? — Родственница старой императрицы по женской линии. Вдова. При дворе давно. Слишком давно, чтобы говорить лишнее даже во сне. — А шептать угрозы в коридоре ей, значит, не лишнее? Ивена сжала губы. — Если она сказала это сама, значит, либо уверена, что ей ничего не будет, либо хотела, чтобы вы знали: вас заметили. Арина осторожно переложила младенца на постель, не выпуская из ладоней. Он тут же вскинулся, и ей пришлось наклониться ниже, дать ему почувствовать тепло своего тела, прежде чем напряжение в крошечных плечах спало. — Я и без нее поняла, что меня заметили, — тихо сказала она. — Не так, — возразила Ивена. — Теперь вас не просто заметили. Теперь вас считают частью того, чего вы сами еще не понимаете. Это звучало слишком похоже на правду. Детская, в которую их переселили, на первый взгляд казалась убежищем. Здесь были мягкие ковры, плотные портьеры, резная колыбель, шкафы с бельем, маленький стол с кувшином и чашами, узкая дверь в смежную спальню, куда Арине велели перейти, “чтобы быть рядом с наследником”. Но стоило присмотреться — и вся эта забота оборачивалась другим лицом. У двери стояли двое стражников. Снаружи, за вторыми створками, еще двое. У окна — тонкая серебряная нить охранной печати, натянутая так высоко, что обычный взгляд ее бы и не отметил. На проходной тумбе лежал журнал с отметками, кто входил, кто выходил, кто сколько был внутри. Формально — честь. На деле — клетка. Просто золото на прутьях было слишком хорошо отполировано. Арина прошла в смежную спальню, чтобы впервые за ночь увидеть, где ей велено жить. Комната была небольшой, но роскошной: узкая кровать с тяжелым изголовьем, умывальник, зеркало в резной раме, платяной шкаф, жаровня, еще одна дверь — наглухо закрытая, скорее всего ведущая в коридор, которым ей пользоваться не позволят. На стуле уже лежало чистое платье дворцового покроя, аккуратно сложенное, рядом — теплая рубашка, чулки, новый передник. И это тоже было частью ловушки. Ее не просто оставляли рядом с ребенком. Ее переодевали в дворцовую ткань, вписывали в ритм дворца, помещали внутрь чужого порядка так, чтобы через неделю, месяц, полгода уже никто не мог сказать, где заканчивается вынужденная близость к наследнику и начинается зависимость. Арина прикрыла глаза на секунду. Не сейчас. Сейчас надо было думать не о том, как из нее делают часть этого дома, а о том, как выжить в нем до следующего вечера. Когда она вернулась в детскую, Ивена уже грела воду и готовила свежую ткань для наследника. Ее движения были тихими, опытными, но Арина все равно теперь смотрела на все внимательнее. На каждую чашу. На каждую бутылочку масла. На каждую ленту. На каждую руку, касающуюся детского белья. Двор научил ее одному за ночь: здесь даже чистота может оказаться ловушкой. — Кто распоряжается всем, что приносят в детскую? — спросила она. — Раньше — главная смотрительница королевского крыла, — ответила Ивена. — Теперь... пока не знаю. После смерти ее величества все начнут тянуть одеяло на себя. — А кто захочет тянуть сильнее всех? Ивена сухо усмехнулась — без радости. — Все, кто любит власть и не может получить ее прямо. Лекари. Храм. Старые родичи. Воспитатели. Те, кто будет говорить, что наследнику нужен “правильный круг”. Те, кто будет говорить, что младенцем надо заняться государственно, а не по-женски. Те, кто станут спорить, кому дозволено первым шепнуть ему имя рода в ухо. Те, кто уже сейчас думает, как вырастить в нем не человека, а удобного государя. — И кого боитесь вы? Ивена ответила не сразу. — Тех, кто улыбается тише всех. Эта фраза осела в Арине занозой. Утро входило во дворец медленно. Не через солнце — его почти не было видно за тяжелым небом, — а через смену запахов и звуков. Ночная кровь, горячая вода и угар ламп уступали место холодному воску, свежему льну, углям в жаровнях и глухому, организованному шуму дома, который уже знает о смерти королевы и еще не знает, как долго продлится траур. За следующие часы Арина поняла главное: опасность здесь действительно исходила не снаружи. Она входила в детскую на маленьких, осторожных шагах. Под видом заботы. Под видом долга. Под видом древнего порядка. Сначала пришел молодой лекарь с двумя помощницами и важным голосом сообщил, что необходимо “взять у наследника след магической реакции” для дворцового архива. Арина ответила, что архив подождет, пока ребенок не перестанет задыхаться при каждом резком шуме. Молодой лекарь покраснел, но спорить не рискнул. Потом явилась сухая жрица в белом и потребовала провести очистительный круг