Акушерка для наследника дракона - Лилия Карниенко

подлокотник. Ребенок задыхался. Арина уже ничего не слышала кроме этого обрывочного, страшного хрипа. Она перехватила малыша иначе, освобождая грудь, прижала к себе сильнее и быстро провела пальцами вдоль горячей шеи, как уже делала ночью. Не боясь обжечься. Не думая о том, как это выглядит со стороны. — Слышишь меня? — тихо сказала она у самого его лица. — Только не здесь. Дыши. Его маленький рот открылся беззвучно. Глаза были крепко закрыты. Под тонкой кожей на груди, на шее, у висков золотые нити вспыхивали так ярко, что по залу побежали отблески. Кто-то закричал: — Уберите ее от наследника! — Поздно! — отрезала Арина. Она качнула ребенка к себе, прикрыв его от зала собственным телом, будто от ветра. Голос ее стал ниже, ровнее, почти тем ритмом, каким она вела королеву через роды. — Вот так. На меня. Только на меня. Дыши. Жар ударил в ладони с новой силой. На миг показалось, что кожа вот-вот лопнет от этого света. Но затем, почти незаметно, напряжение в маленьком теле сменилось. Воздух вошел глубже. Потом еще. Потом ребенок закашлялся — живо, с болью, но уже по-настоящему. Пламя вокруг него не исчезло сразу. Оно дрожало еще несколько мгновений, облизывая края пеленки тонким золотом, а затем стало уходить под кожу, как вода в песок. Наследник всхлипнул и заплакал. В зале стояла такая тишина, словно весь двор разом перестал дышать вместе с ним. Арина медленно подняла голову. Все смотрели на нее. Не как на женщину. Не как на обвиняемую. Как на что-то, чему они еще не нашли названия. Глава медицины побледнел до серого. — Это... это подтверждает... — начал он, но голос его сорвался. — Подтверждает что? — резко спросил Рейнар. Он уже стоял рядом, и теперь в его голосе не было ни горя, ни сдержанной официальности. Только холодная, смертельно опасная ярость человека, который только что увидел все собственными глазами. Лекарь открыл рот — и не нашел слов. Потому что нашелся бы один-единственный ответ: подтверждает, что ребенок снова едва не умер и что спасти его смогла только та самая женщина, на которую они так старательно пытались повесить смерть королевы. Брат покойной королевы тяжело опустился обратно в кресло. Старая императрица смотрела на Арину долгим, невыразимым взглядом. Ни страха. Ни жалости. Ни принятия. Только еще более острое, чем раньше, осознание того, что судьба династии только что сделала шаг в сторону, которой никто не хотел. Рейнар заговорил не сразу. Он смотрел на сына. Потом на руки Арины. Потом на лица тех, кто сидел за столом. — Арест отменяется, — произнес он наконец. Слова легли в зал тяжело и безапелляционно. Глава медицины вскинулся. — Ваше величество, но... — Я сказал: арест отменяется. Теперь в его голосе было не просто приказание. Приговор всякому спору. — Эта женщина, — продолжил Рейнар, — с этой минуты и до моего нового решения назначается личной акушеркой наследника. Арина замерла. Она ожидала чего угодно: стражи у двери, закрытых покоев, ограничения, приказа быть рядом до следующего приступа. Но не официальных слов, произнесенных при всех. Рейнар не смотрел на нее. — И хранительницей его жизни. Вот теперь в зале действительно стало невозможно тихо. Арина услышала, как одна из дам резко втянула воздух. Брат королевы выругался едва слышно. Старая императрица не шевельнулась, но в ее взгляде мелькнуло нечто опасное, почти хищное: так смотрят на человека, который внезапно получил место в игре, где сам не знает правил. — Вы не свободны, Арина Вельская, — сказал Рейнар, и только теперь посмотрел прямо на нее. — Но и не под стражей. С этого дня вы отвечаете за каждую его ночь, каждый приступ, каждое дыхание. Если вы солгали мне хоть в чем-то — вы умрете. Если нет — будете делать то, что умеете, и молчать, когда я прикажу молчать. Это не было милостью. Это было куда опаснее. Она медленно кивнула. — Я поняла, ваше величество. — Надеюсь. Он сел, и этим движение закончилось. Формально. На деле же ничего не закончилось. Просто все в зале разом осознали, что вместе со смертью королевы родилась не только новая угроза, но и новая зависимость, и имя этой зависимости — Арина Вельская. Допрос закончился почти сразу после этого. Не потому, что всем стало нечего сказать. Напротив. Сказать хотелось слишком много. Но любые слова теперь разбивались о то, что все только что видели своими глазами. Наследник в огненной лихорадке. Пламя, лижущее воздух. И женщина, которая одна сумела удержать и огонь, и ребенка. Арина вышла из зала медленно. Не потому, что хотела сохранить достоинство — она уже просто чувствовала, как ломит ноги и как тяжелеют руки. Наследник на ее груди опять затих, хотя сон его оставался тревожным. Жар был ниже, но не ушел. В коридоре воздух показался ледяным после душного зала. Она сделала несколько шагов, когда сзади зашуршало платье. Одна из знатных дам, та самая, что сидела в зале чуть поодаль от старой императрицы, догнала ее почти беззвучно. На ней был траурный темный шелк, лицо — безупречно спокойное, глаза опущены. Для любого со стороны это выглядело бы просто случайным сближением в коридоре. Но, проходя мимо Арины, она на долю секунды наклонила голову и едва слышно, почти беззвучно прошептала: — Следующей умрёшь ты.

Глава 4. Женщина у колыбели дракона

Арина не сбилась с шага.

Только пальцы, державшие младенца, на мгновение стали тверже, и горячее маленькое тело на ее руках сразу откликнулось тревожным движением. Наследник морщился во сне, будто даже сквозь дрему чувствовал чужую ненависть так же ясно, как чувствовал жар, страх и резкие голоса. Значит, не послышалось. Не игра усталого воображения. Не дворцовая сплетня, случайно сорвавшаяся с языка. Прямая угроза. Холодная. Уверенная. Уже не первая, а, скорее всего, только первая, которую произнесли вслух рядом с ней. Арина не обернулась. Если бы она сейчас остановилась, схватила ту женщину за рукав, потребовала повторить, подняла шум — вокруг уже через минуту стояла бы половина дворца, и никто не стал бы выяснять, что именно было сказано. Сказали бы, что городская акушерка, выскочка без рода и имени, после ночи крови и смерти потеряла голову. А главное — все, кто пока прячется, успели бы увидеть: она слышит, понимает, боится. Бояться она действительно начала. Но не так, как ожидала бы сама от себя. Ее не